Покушение на Сталина. Дело Таврина – Шило

Словом, во время допросов Таврина в 1944 году Рутченко был прекрасно известен и НКГБ, и «СМЕРШу». Зато они не знали, что уже с лета 1943 года он вместе с группой единомышленников бежал от немцев и потому уж точно ни во второй половине этого года, ни, тем более, в 1944 году не мог планироваться «Цеппелином» к заброске в советский тыл. 28 января 1944 года гестапо арестовало Рутченко в Варшаве в рамках репрессивных действий против НТСНП, попытавшегося дистанцироваться от немцев в преддверии их явного и неминуемого поражения. Впоследствии это помогло ему представить себя пострадавшим от нацистского режима и даже утверждать в интервью отдельным средствам массовой информации о создании им в псковских и новгородских лесах антинемецкого и антикоммунистического партизанского отряда, который якобы боролся за свободу России в качестве так называемой «третьей силы». Собственное повествование Рутченко в мемуарах об этом отряде вызывает у непредубежденного читателя два чувства: неверие в рассказанную им историю единственного боестолкновения отряда с колонной немецких грузовиков и ощущение некоей театральности и искусственности такой борьбы с оккупантами. Весьма характерно и то, что после ареста и якобы неизбежного смертного приговора (неизбежного для руководителя настоящего партизанского отряда) Рутченко после некоторого периода пребывания в тюрьме был отправлен в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Однако не в общую зону лагеря, а в блок «А», где содержался в отдельной комнате с хорошей обстановкой, весьма приличным питанием. Его не нагружали принудительными работами и позволяли свободно общаться с другими совершенно нерядовыми заключенными[192].

Снимки из протокола опознания Рутченко в следственном деле МГБ СССР. Фигурант — в центре под № 5

Все это на момент ареста Таврина оставалось неизвестным органам госбезопасности СССР и по странному совпадению не отразилось и в показаниях Таврина, утверждавшего, что Рутченко назначен руководителем крупного диверсионного отряда и готовится к заброске на советскую территорию. Более наглядное доказательство советского происхождения данной части показаний допрашиваемого трудно и придумать.

Концентрация членов НТС и в «Цеппелине», и в показаниях Таврина выходит далеко за рамки случайных совпадений. Еще одним солидаристом[193], оказывается, был и Павел Петрович Делле («Ланге» — «Длинный»), о котором арестованный террорист упоминал несколько раз:

«Вопрос: — В чем заключалась ваша подготовка в Риге?

Ответ: — Совместно с переводчиком «Цеппелина» лейтенантом ДЕЛЛЕ, я вплоть до моей переброски через линию фронта подготавливал для себя легенду, соответствующие документы и экипировку.

<…>

В связи с тем, что по техническим причинам переброска меня из Минска через линию фронта не состоялась, я вернулся в Ригу, куда вскоре вместе со всей минской командой «СД» эвакуировался и ЯКУШЕВ, которого КРАУС определил на должность руководителя группы по изготовлению фиктивных советских документов. В одну из встреч с ЯКУШЕВЫМ, на квартире сотрудника рижской команды «Цеппелин» — лейтенанта ДЕЛЛЕ, ЯКУШЕВ подробно рассказал мне о своей антисоветской работе».

<…>

Ответ: — В январе 1944 года, находясь в Риге, я получил приказ КРАУСА выехать в Берлин. Сопровождал меня переводчик «СД», ДЕЛЛЕ. По прибытии в Берлин я узнал от ДЕЛЛЕ, что полковник ГРЕЙФЕ погиб в начале января 1944 г. во время автомобильной катастрофы и что вместо него назначен майор «СС» ХЕНГЕЛЬХАУПТ.

ДЕЛЛЕ мне сообщил, что ХЕНГЕЛЬХАУПТ вызвал меня для личного знакомства, но придется подождать некоторое время, так как он занят и не может меня принять.

Через два-три дня мне была организована встреча со СКОРЦЕНИ».

О Делле имеется немало сведений в архивах советской, а теперь российской контрразведки. Однако защитники чистоты и непорочности НТС часто упрекали и упрекают МГБ/КГБ в предвзятости к этой организации, тенденциозности в освещении ее деятельности и приписывании ей не существовавших в действительности связей с германскими спецслужбами. Поэтому обратимся к свидетельству антикоммунистически настроенного источника — известного художника Ильи Глазунова. В своих мемуарах он повествует о состоявшейся в Париже беседе с Рутченко о своем дяде, родном брате отца Борисе Федоровиче Глазунове[194]:

«Но вернемся к нашей беседе с Николаем Николаевичем Рутченко…

— Расскажи мне, Ник-Ник, все, что ты знаешь о моем дяде, — попросил я.

Николай Николаевич отодвинул от себя чашку кофе, и, оглядев меня присущим только ему пристально рассматривающим взглядом, вдруг улыбнувшись (причем глаза его не меняли напряженного выражения), положил свою руку на мою и произнес:

— Ну что ж, изволь! Я сугубо доверительно расскажу тебе, что я знаю о Борисе Федоровиче Глазунове.