Полибий и его герои

Торжество ахейцев было полным. Но ценой каких унижений куплено было это торжество! «Антигону подарили Коринф, словно какую-то жалкую деревушку… было принято постановление, запрещающее без ведома и согласия Антигона посылать послов к любому из остальных царей… греков заставляли содержать македонян и платить им жалование» Мало того, «они приносили Антигону жертвы, совершая в честь него торжественные шествия и устраивали игры» (Plut. Arat. 45). И сам Арат, украсив голову венком, славил, как бога, «человека, который истлевал от чахотки» (Plut. Cleom. 16). На Арата сыпались со всех сторон упреки. Но люди, упрекавшие его, не ведали, говорит Плутарх, что, «передав поводья Антигону и влекомый неукротимым потоком царского могущества, он остался лишь владыкой собственного голоса, да и голосу-то звучать свободно было небезопасно» (Plut. Arat. 45). Арат видел, как македонцы хозяйничают в греческих городах. Видел, как статуи тиранов, которые он сам когда-то сбросил, снова ставят на пьедестал, а изображения тираноборцев разбивают на куски. Статуи одного лишь Арата по особому распоряжению царя не трогали. Слабое утешение! Арат видел свое изображение среди кумиров тиранов. Каково было это ему, истреблявшему даже картины с изображением тиранов! (Ibid.) Кругом него были обломки здания, которое он строил всю жизнь.

Что чувствовал Арат? Глухое отчаяние? Был подавлен и убит? На это как будто намекает Плутарх. Не думаю. Арат был политиком до мозга костей. Этот роковой шаг он сделал не под влиянием внезапного порыва, не очертя голову. Ничего неожиданного для него не произошло. Арат стоял перед выбором — или погубить союз и снова отдать Пелопоннес под иго Спарты, причем Спарты, во главе которой стоит тиран, или подчиниться Македонии, но сохранить союз. Арат выбрал союз. Не в первый раз Пелопоннес стоял перед таким выбором. Полибий совсем в другой связи вспоминает, как знаменитый афинский оратор Демосфен назвал пелопоннесцев предателями Эллады за то, что они призвали Филиппа, отца Александра Македонского. Но кого же они предали, спрашивает Полибий. Пелопоннес был в рабстве у Спарты. Спартанцы отняли у них все. Филипп же освободил их, вернул им поля и имущество, впервые в жизни они вздохнули свободно. Этих людей следует назвать не предателями, а избавителями родины (XVIII, 14–15, 10).

Арат не ошибся. Ахейский союз не был уничтожен, его конституция не изменена, и тираны в городах не восстановлены. Теперь он мог надеяться, что его лукавый ум найдет выход, и он еще переиграет македонцев. Что же до лести, то греки привыкли ушатами выливать ее на головы великих мира сего. Что значили для них эти несколько капель, которыми они обрызгали Антигона? Впрочем, скоро Арат стал вызывать уважение, даже какую-то почтительную робость в своем коронованном союзнике. Этот человек умел себя поставить. Но царь прожил недолго. Он вскоре умер, как думали греки, оттого, что во время битвы при Селласии много кричал. У него уже давно была чахотка, началось кровотечение, и он скончался. Арат, вероятно, вздохнул с облегчением, когда его благодетеля Антигона не стало. На престол взошел 17-летний Филипп. Это был какой-то божественный юноша — красивый, умный, тонкий, одаренный, обаятельный. Оба подвластных ему народа — греки и македонцы — были буквально влюблены в него. Македонцы надеялись, что он возродит былое могущество их страны, греки дали ему имя «любимца Эллады» (Polyb. VII, 12, 8; Plut. Paul. 8). Кажется, ни один властитель со времен Александра не был окружен таким блестящим ореолом надежд.

Филипп был совсем мальчиком. Неудивительно, что множество вельмож хотели завладеть его душой и управлять его именем. Но вскоре они к великой своей досаде обнаружили, что царь находится всецело под влиянием Арата. Они пытались клеветать на сикионца, всячески чернили в глазах Филиппа. Тщетно. Царь все более и более привязывался к Арату и вскоре уже считал его своим наставником и даже называл во всеуслышание отцом (Liv. XXXII, 21, 23). Душа юного владыки казалась мягким воском, и у Арата явилась надежда вылепить будущего спасителя Эллады. Однако постепенно ближайшие друзья стали с ужасом замечать, что с молодым царем происходит какая-то странная перемена. Из-под ангельского лика все чаще и чаще стала выглядывать бесовская харя. Филипп становился подозрителен, коварен и жесток. Теперь он стал отдаляться от прежних друзей. Первым его приятелем сделался некий Деметрий Фарский, иллирийский пират, выгнанный из своей страны римлянами за разбойничьи налеты на греческие острова. Потеряв все, в одной лодке приплыл он к Филиппу (III, 16; IV, 66, 4). Этот дерзкий и беспринципный авантюрист завладел душой царя, действуя, между прочим, грубейшей лестью и поощряя его худшие наклонности. Кризис назревал. Наконец он прорвался.