Полибий и его герои

Часто царем овладевали приступы слепой ярости, когда он переставал владеть собой. Порой же он совершал какие-то уж совсем странные и необъяснимые поступки. Во время войны он взял себе за правило разрушать статуи и храмы богов и уничтожать все святыни (XI, 7). А ведь то был не какой-нибудь грубый варвар, нет, утонченнейший человек, любивший уснащать свою речь стихами поэтов. Зато по его приказу всюду воздвигали святилища новым богам — Нечестию и Беззаконию. На их алтарях курился фимиам, им поклонялись как настоящим богам, с негодованием говорит Полибий (XVIII, 54, 10)[9]. «Это был один из самых кичливых и самых нечестивых людей, каких породил его наглый век», — говорит о Филиппе великий немецкий ученый Моммзен^{6}.

И в то же время Филипп, этот мрачный злодей, наделен был такими свойствами, что им против воли восхищались даже враги. Он обладал проницательным умом, был блестяще образован, остроумен и до безумия смел. Часто забыв о своем царском достоинстве, он бросался в самую гущу боя. В нем бурлила такая энергия, что другие цари казались рядом с ним медлительными и вялыми. «Ни один из прежних царей не обладал в такой мере, как Филипп, ни достоинствами, ни пороками», — говорит Полибий (X, 26, 7). Он напоминает мне злодеев Шекспира, этих Ричардов и Эдмундов, смелых, энергичных, умных, очаровательных, которые открыто смеются над добром и моралью.

Нелегко было переносить такого владыку, как Филипп. Даже всегда покорные македонцы стонали. Но особенно тяжело было эллинам. Царь стал обращаться с ними как со своими рабами. Он, например, разорял Мессену, будучи «уверен, что может непрерывно чинит обиды мессенцам, а те будут безропотно… переносить его насилия» (VIII, 10, 1–2). Постепенно он и вовсе перестал церемониться.

* * *

Боевым крещением для Филиппа была так называемая Союзническая война. Началась она еще при жизни Арата. Она настолько ярко показывает обстановку в тогдашней Греции и тогдашние нравы, что я остановлюсь на ней подробнее.

Союзническая война (220–217 гг.)

Эллада была измучена событиями последних лет. Клеоменова война опустошила весь Пелопоннес. Города сметались с лица земли. Спартанский царь разрушил Мегалополь, не оставив там камня на камне. Ахейцы отплатили ему, и отплатили страшно. Когда они захватили Мантинею, предавшую их и переметнувшуюся к врагу, то «самых первых и видных граждан они казнили, остальных либо продали, либо в оковах отослали в Македонию». Женщин и детей поголовно продали в рабство. Город остался совершенно пустым. Ахейцы заселили его новыми людьми. Мало того, они уничтожили само имя Мантинеи — древнее, освященное вековыми преданиями, и назвали город Антигонией в честь македонского царя. Таким образом, с горьким чувством замечает Плутарх, исчезла с лика земли восхитительная Мантинея, воспетая еще Гомером, и город носит имя своего палача и убийцы (Cleom. 25)[10]. А спартанский царь сделал одно очень остроумное изобретение. Как обычно уничтожали урожай противника? Воины серпами или большими ножами срезали колосья. Ясно, что на это уходила уйма времени, так что они часто вынуждены были довольствоваться тем, чтобы лишь немного потравить вражеское поле. Клеомен же со свойственный ему находчивостью вооружил своих воинов длинными гибкими палками. Идя по полю, они даже не останавливались и только махали палками и разом срезали множество колосьев. Так, не тратя ни времени, ни сил, они играючи, походя, уничтожали весь урожай Пелопоннеса (Plut. Cleom. 26). Можно себе представить, в каком страшном виде был теперь этот цветущий край! Завершив войну, Антигон торжественно объявил общеэллинский мир. Увы! Мир этот не продержался и нескольких лет. Скоро весь Пелопоннес снова пылал в огне новой войны. Причины, ее породившие, кажутся до странности нелепыми и ничтожными.