Полибий и его герои

Наконец пришла весна (200 г.). За зиму Филипп придумал очередную хитрость: один его шпион сумел выдать себя за перебежчика и обманул врагов (Polyaen. IV, 18, 2). Царь вырвался из ловушки и стремительно поплыл в Македонию. После ужасной зимовки он вернулся злой, как черт. И тут на него обрушились самые неутешительные новости. В Греции было неспокойно. Она гудела, как растревоженный улей. На площадях, в тавернах, в цирюльнях на все лады бранили македонского царя. Греки, не обинуясь, называли его самым подлым человеком (XV, 22, 3). Этоляне открыто поносили Филиппа. Но от них ничего другого и ожидать было нельзя. Но даже ахейцы сделались какими-то непокорными и чересчур независимыми. При Арате они боялись и шагу ступить без македонцев. А за эти годы они укрепили армию и привыкли обходиться своими силами. И что хуже всего, они явно сторонились царя и под разными предлогами уклонялись от всякого с ним сотрудничества (Liv. XXXI, 25). Словом, идея свободы Эллады витала в воздухе.

Но возмутительнее всего вели себя афиняне. Город их давно стал городом-университетом и городом-музеем, где каждый камень говорил о великих деяниях прошлого. Там учили лучшие философы и лучшие риторы мира. И уж конечно, сейчас они изощрялись в речах, клеймя злодейства Филиппа. И слова их не пропали даром. Народ был так распален, что переименовали две филы — Антигониду и Деметриаду, названные когда-то в честь македонских владык. Видно, кое-что из этих речей или даже памфлетов передали царю, ибо он вдруг загорелся лютым гневом против афинян. Теперь он мечтал перебить их всех и тем «утолить свою злобу против этого города, из всех городов Греции самого ему ненавистного» (Liv. XXXI, 24, 11).

Вдруг сама судьба дала ему в руки прекрасный повод. У македонского царя были очень верные союзники — акарнанцы, западные соседи этолян. И вот случилось, что двое акарнанских юношей приехали в Афины и случайно забрели в храм Деметры во время великих мистерий. Непосвященные не имеют туда доступа. Но юноши совершили кощунство по неведению. По их растерянному виду и недоуменным вопросам афиняне поняли, что они не посвящены в таинства. Тогда их вывели из храма и убили (Liv. XXXI, 14). На эту-то обиду пожаловались царю акарнанцы.

Филипп с восторгом ухватился за удобный предлог. Он задумал наказать Афины, и наказать так, чтобы навсегда отбить у греков охоту распускать языки. И вот македонцы огнем и мечом опустошили Аттику и подступили к самим Афинам. Афиняне горько раскаялись в своей самонадеятельности, ведь «от былого величия у них не осталось ничего, кроме заносчивости» (Liv. XXXI, 14, 6). И вдруг им пришла нежданная помощь. В их гавань вошли корабли Пергама и родосцев, следовавшие из Карии за Филиппом. Восторгу афинян не было предела. Они устроили Атталу великолепный, чисто греческий прием. Все греки славились совершенно особенным, виртуозным искусством лести. Но афиняне, самые даровитые и артистичные из всех, далеко превосходили остальных соотечественников. Весь народ с женами и детьми высыпал встречать царя. Все храмы были открыты. Все алтари были украшены цветами, на каждом жертвеннике лежало животное, и царя просили его заколоть. Аттала буквально засыпали почестями: его именем назвали одну из фил; мало того, его причислили даже к родоначальникам афинского народа! От восхода до заката солнца лучшие ораторы произносили в его честь восторженные речи. Родосцев также ласкали на все лады (XVI, 25–26).

Словом, речам и празднествам не было конца. Все эти речи ударили афинянам в голову, как неразбавленное вино. Вне себя от восторга они дали согласие вступить в антимакедонскую коалицию и сами объявили войну Филиппу. На них снова двинулись македонцы. Они были уже возле Платоновой академии. Афиняне воображали, конечно, что сейчас же к ним придут на помощь союзники — родосцы и Аттал, которых они только что носили на руках. Увы! Рассчитали они без хозяина. Родосцы преспокойно уплыли домой, Аттал же сидел на Эгине, соседнем островке, но не трогался с места. Афиняне были в ужасе. Они слали гонцов к Атталу, к родосцам, к этолянам, даже на Крит и в Египет. Напрасно. Никто не откликался на их отчаянные призывы (Polyb. XVI, 25–28; Liv. XXXI, 15–16; Paus. I, 36, 5).