Полибий и его герои

Вскоре после приезда Тита в Грецию Филипп решил расположить к себе тирана. Царь захватил у ахейцев Аргос и поставил там свои гарнизоны. Теперь же он дал знать Набису, что передаст ему город в обмен на его помощь. Набис отвечал, что он не захватчик, а освободитель Эллады, а потому не может принять Аргос иначе, как по просьбе самих жителей. Уважая эту щепетильность Набиса, созвали собрание. Все, как один, пришли в ужас и решительно отказались призывать тирана. «Тогда он решил, что имеет все основания разграбить город» (Liv. XXXII, 38). Ночью македонцы открыли ворота. Наемники Набиса ворвались в город и учинили там страшный грабеж и резню. Однако тиран, получив Аргос, немедленно отказался помогать Филиппу.

Как раньше в Лакедемоне, Набис начал вымогать деньги в Аргосе и что ни день пытал считавшихся богатыми граждан. Потом он вызвал свою супругу, ту самую Апегу, именем которой он назвал свою машину. Тиран очень уважал ее за политическую мудрость. И теперь поручил ей обобрать женщин. Выполнила она эту задачу столь успешно, что аргивянки уходили от нее не только без украшений, но и без платья (Liv. XXXII, 38, 8; 40, 10). Каждую ночь аргосцы пытались спуститься со стен по веревкам. Многих ловили, другие разбивались, а те, кто оставался жив, бежал в римский лагерь (Liv. XXXIV, 25).

Тит, разумеется, знал, что творится в Спарте. С его слов уполномоченные говорили сенату, что Набис по свирепости равен легендарным тиранам древности. И что еще хуже: когда римляне уйдут, он захватит весь Пелопоннес. Поэтому произволу его необходимо положить конец (Liv. XXXII, 44). Но, как всегда, у Тита была еще другая, задняя мысль. Вот в чем она заключалась. Мы уже говорили, после победы над Филиппом у Рима появился новый могущественный враг, прежний союзник Филиппа, царь Антиох Великий. Он грозил обрушиться на Грецию. А этоляне из ненависти к Титу готовы были вступить с ним в союз. Между тем римляне обещали вывести все гарнизоны из эллинских крепостей. Под любым предлогом надо было пока оставить гарнизоны в Элладе. Но, с другой стороны, сделать это было невозможно, ибо сам Тит торжественно обещал на Истмийских играх убрать солдат из греческих городов. О том, чтобы попробовать что-нибудь объяснить при создавшихся обстоятельствах, нечего было и думать. Последовал бы взрыв возмущения, разговоры о смене господ, о колодках и шейных петлях, ядовитые и крикливые насмешки этолян, а всего этого Тит уже вдоволь наслушался и вовсе не желал повторения. Положение казалось безнадежным. Но его изобретательный ум и тут нашел выход.

Греки ни за что не хотят, чтобы римские гарнизоны оставались у них еще хотя бы один день? Прекрасно. Но есть способ сделать так, чтобы они на коленях умоляли об этом. Надо предложить им войну с Набисом. Они, конечно, за это ухватятся. И Тит со всем войском, может быть, еще на год задержится в Греции. А за год, быть может, все разрешится. Тит убедил сенат в своей правоте. Получив, наконец, от отцов письмо с поручением воевать против Набиса, он созвал союзников на совет. Но Тит не был бы Титом, если бы просто вздумал объявить о предстоящей войне. Вместо того он сказал с безразличным видом, что кончил все дела в Элладе. Но, может быть, у эллинов будут еще просьбы к нему? При этих словах сердце ахейского стратега Аристена, конечно, забилось. Не сказать ли об Аргосе?.. И вдруг, словно прочтя его мысль, Тит опять заговорил.

— Желаете ли вы оставить во власти Набиса Аргос?.. Этот вопрос интересует только вас. Римлян он, понятно, нисколько не касается. Если вас это не трогает, то мы и подавно отнесемся к этому спокойно и хладнокровно. Итак, я вас спрашиваю.

Ахейцы ушам не поверили от восторга. Но прежде чем кто-нибудь из них успел открыть рот, вскочили этоляне, которые теперь язвили Тита так же, как некогда Филиппа. Они заявили, что сами избавят Элладу от Набиса, пусть только Тит убирается восвояси. Это вывело ахейцев из последних границ человеческого терпения. Аристен возопил, воздев руки к небу:

— Да не допустят всеблагие боги, покровители Аргоса, чтобы этот город лежал, как награда, между спартанским тираном и этолийскими разбойниками! Да этот город будет захвачен вами в еще более жалком виде, чем тираном! Тит Квинктий, море не защищает нас сейчас от этих разбойников! Что же будет с нами, если они устроят крепость посреди Пелопоннеса! У них только эллинский язык и человеческий образ, нравы же и обычаи свирепее, чем у любого из варваров, они хуже диких зверей!

И он умолял Тита отнять город у Набиса и так устроить дела в Греции, чтобы защитить ахейцев и от тирана, и от этолян. Тут все повскакали с мест и напали на этолян. Тит величественно и холодно сказал, что дал бы этолянам подобающий ответ, но все так озлоблены против них, что он считает своим долгом не разжигать страсти, а успокаивать их. Поэтому он возвращается к исходному вопросу и спрашивает, что решили эллины об Аргосе. Все дружно воскликнули, что решили воевать (Liv. XXXIV, 22–24).