Полибий и его герои

Ахейцы были очень обижены. Образ действия Тита казался им загадкой. Тщетно ломали они голову над тем, что все это значит. Они были мудрее этолян, поэтому, конечно, исключали возможность того, что Тит получил взятку от Набиса. Они склонялись к мысли, что римлянина оскорбили чрезмерные почести, которыми они осыпали ахейца Филопемена, словно это Филопемен, а не Тит главный герой дня. Но это объяснение только показывает, как мало понимали они Тита.

Сам Квинктий в разговорах с эллинами обычно объяснял свое поведение тем, что он мог раздавить тирана только под обломками Спарты, а он, Тит, никогда бы не допустил, чтобы в огне пожара погиб славнейший город Эллады. Это объяснение не лишено основания. Для Тита Спарта была овеянным романтическими легендами городом Елены и Диоскуров, Ликурга и Леонида. Но это объяснение только растравляло обиду ахейцев. Если бы Спарта сгорела, они бы плакать не стали. Очень мало верили они и тому, чтобы римляне, взявшие штурмом столько твердынь, столько раз врывавшиеся в пылающие города, могли серьезно испугаться этого пожара, охватившего только ближайшие к стене дома.

Ясно, что Тит не был до конца искренним. Ведь он продиктовал мир еще до пожара Спарты, когда городу не грозила опасность превратиться в развалины. Почему же он так поступил? Почему заключил он мир с Набисом? Он хорошо понимал, что тиран опасен. Кроме того, как человек очень тщеславный, он должен был болезненно переживать, что мир с Набисом — темное пятно на его блестящей репутации, что ахейцы, до сих пор носившие его на руках, никогда не простят ему этого. Стало быть, он имел очень серьезные причины поступить так, как он поступил. Что же им двигало?

Ливий говорит, что Тит боялся, что ему пришлют преемника и тот с блеском закончит войну с Набисом. Ливий имеет обыкновение объяснять таким образом действия всех полководцев. Но в данном случае он вряд ли угадал. Тит имел в то время слишком большое влияние на сенат и народ, чтобы серьезно бояться соперника. И уж если он так страшился этого, он должен был взять город, когда римляне туда ворвались. Нет, Тит руководствовался, по-видимому, совсем другими соображениями. Сципион, который знал о планах Тита несколько лучше, чем греки и Ливий, сказал, что такой мир с Набисом был запланирован проконсулом с самого начала^{14}.

Однажды Тит сказал, вероятно, в беседе с кем-либо из соотечественников — с ними он бывал откровеннее, чем с греками, — что «предвидит страшные бедствия, которые повлечет для всех спартанцев гибель тирана» (Plut. Flam. 13). И он был прав. Он знал, что Спарта словно на вулкане. Что изгнанники и спартанцы люто ненавидят друг друга. Верни он их сегодня, завтра же начнется резня. И потом убрать сейчас Набиса, значило отдать Спарту ахейцам. А он прекрасно видел, с какой свирепой враждой смотрят они на несчастный город. Уйди он с римлянами, да они разорвут его в клочья! И время показало, что Тит был совершенно прав в своих расчетах. Ко всему прочему, Тита, как истого римлянина, очень волновала судьба женщин, согласившихся на брак с сообщниками тирана. Он предвидел худшее и не мог допустить произвола по отношению к ним.

Когда этоляне упрекали его за то, что он оставил жизнь Филиппу, Тит сказал: «Я заключу мир на таких условиях, что Филипп при всем желании не сможет вредить эллинам». Так поступил он и теперь. Он сделал так, что тиран был связан по рукам и ногам и заперт в своей Спарте. Он лишил его войска и оружия. Он отрезал ему все выходы к морю и окружил так называемыми свободными лаконцами. То были периэки, всю жизнь бывшее в рабстве у Спарты. Сейчас они впервые обрели свободу, и на них буквально сошла Божья благодать. С тех пор они процветали в мире и покое. Их города Тит отдал под покровительство ахейцев. Таким образом, союз мог контролировать каждый шаг Набиса.

Закончив спартанский поход, Фламинин двинулся на север, к Истму. Здесь его тщеславие было вполне удовлетворено тем приемом, какой оказали ему освобожденные им аргосцы. Они осыпали его самыми горячими выражениями благодарности, и главное, устроили древние Немейские игры, введенные еще Гераклом. Председателем мимо всех обычаев назначили иноземца Тита (Liv. XXXIV, 41). Аргосцы ликовали, Тит упивался славой, зато ахейцы были мрачны, как ночь. Этоляне от всего происшедшего пришли в восторг: они издевались над ахейцами и язвительно поносили римлянина, который делал вид, что не обращает на них ни малейшего внимания.