Полибий и его герои

В то время у них появился новый руководитель, притом человек необыкновенный, слава о котором облетела всю Грецию. То был Филопемен, сын Кравгида, из Мегалополя.

Любимец ахейцев

Филопемена римляне называли Последний эллин. Это имя осталось за ним в веках. После его смерти, говорит Павсаний, Эллада перестала быть матерью героев. Мильтиад, победитель персов, был первым, Филопемен — последним (VIII, 52, 1). А Плутарх прибавляет, что подобно тому, как мать особенно любит позднего ребенка, который, как она знает, будет последним, так и Эллада совершенно особенной любовью любила Филопемена (Philop. 1). И действительно, Филопемен словно вступил в свой измельчавший век — наглый век, как называет его Моммзен, из великого прошлого и казался равным тем светлым и славным героям, которые некогда населяли Элладу.

Филопемен родился в 253 г. Он происходил из знатного аркадского рода и получил прекрасное воспитание, обычное среди молодежи из хороших фамилий. Но он резко отличался от своих сверстников. В то время как по всей Греции распространилась пагубная роскошь, когда ахейские юноши рядились в золото и пурпур, Филопемен являл пример удивительной скромности и простоты. Жил он в маленьком домике, одевался просто, почти бедно, и ел самую простую пищу. Образцом себе он взял Эпаминонда, о котором рассказывали, что у него «был один-единственный, да и то поношенный плащ. Если его приходилось отдавать валяльщику, Эпаминонд сидел дома» (Ael. Var. V, 25).

Он не увлекался спортом, как все знатные юноши, вместо того он укреплял тело ежедневными сельскими работами. Часто можно было видеть, как он весь в поту, с почерневшим от солнца лицом не покладая рук работает вместе с виноградарями, а потом ложится отдыхать тут же на соломе (Philop. 3–4; Polyb. X, 22, 5; XI, 10, 3–4).

Филопемен был мил и прост в обращении. Это хорошо видно из одного рассказа. Он был очень некрасив, как с грустью отмечали греки. Однажды он собирался остановиться в каком-то мегарском доме. Хозяйка, узнав об этом, пришла в страшное волнение: вот-вот должен был прийти сам стратег Ахейского союза, а между тем у нее ничего еще не было готово, а мужа ее, как на зло, не случилось дома. Пока она металась, не зная, за что схватиться, вошел сам Филопемен, как всегда, без свиты, в простом военном плаще. Думая, что это кто-то из спутников Филопемена и мысли не допуская, что перед ней сам стратег, женщина кинулась к нему, умоляя помочь приготовить обед. Стратег немедленно скинул плащ и принялся рубить дрова. За этим занятием его и застал, вернувшись, хозяин дома. Он обомлел, увидев это странное зрелище.

— Что это значит, Филопемен? — воскликнул он.

— Только то, — отвечал стратег на дорическом наречии, — что я плачусь за скверную наружность (Plut. ibid. 2).

Кроме того, глава ахейцев прославился изумительной, просто невероятной честностью. Он — вещь неслыханная среди тогдашних греков! — не брал взяток.

В жизни Филопемена была одна огромная всепожирающая страсть. Ради нее он готов был забыть родину, близких, отдать все деньги, самый дом. Страсть эта была война. Он думал только о войне, говорил только о войне, читал книги только о войне. Даже у Гомера он любил только сцены битв. Он никогда не расставался с двумя книгами — «Тактикой» Евангела и историей походов Александра. Мысли его постоянно были на поле боя. Когда он гулял с друзьями, стоило им набрести на широкий луг или тесное ущелье или увидеть бурную реку, как Филопемен оживлялся и начинал задавать окружающим задачи: как бы они расположили здесь конницу, как форсировали эту реку в виду неприятеля, как бы овладели тесниной, если враг уже занял вон тот холм. На тех же, кто не занимался военным делом, он смотрел как на бездельников (Plut. Philop. 4).

Этот скромно, почти бедно одетый человек, с полным равнодушием относившийся к одежде и пище, до страсти любил пышные доспехи, не мог глаз оторвать от блестящих поножей и ярких султанов. Все свои деньги он тратил на дорогое оружие (Plut. Philop. 4; Liv. XXXV, 28).