Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Повторы с подозрительными различиями: писатель как подражатель

Еще одна ключевая стилистическая особенность, заметная в конструкции романа на переходах от одного эпизода к другому, – это повторы последней фразы предыдущей главы в начале следующей. Все пять частей иерусалимского сюжета начинаются со слегка измененных повторений финальных слов предшествующих частей. Так, последнее предложение главы 15 гласит: «Но они вскоре умолкли, и ему стало сниться, что солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением…» [Булгаков 1999: 311]. В начале следующей главы отсекается первая часть предложения и слегка меняется конструкция второй: «Солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением» [Булгаков 1999: 312]. Аналогичным образом глава 24 заканчивается таким образом: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город… Да, тьма…» [Булгаков 1999: 430]. В следующей главе разница и того незначительнее, просто сокращена концовка «Да, тьма…» [Булгаков 1999: 431]. Какого-то очевидного объяснения этим повторениям не дается, но некоторые намеки на то, как их стоит толковать, присутствуют. В конце первой главы акцент Воланда сглаживается и исчезает, как только он начинает свой рассказ. Хотя сами слова в большинстве фрагментов остаются прежними, пунктуация везде различается, многоточие меняется на точки. Различные характерные черты прямой речи, как в повторении «Да, тьма», а также слова, указывающие на говорящего, также стираются из повторов фраз. Очевидно избыточные повторы маркируют выраженный переход от разговорного к более «нейтральному», формальному стилю. В каждом случае рассказчик тщательно выстраивает претекст для зачина истории: первый эпизод, разговор Пилата с Иешуа, предположительно рассказан Воландом в ходе его общения с Иваном и Берлиозом. Вторая часть истории, распятие, снится Ивану, а еще две части прочитаны Маргаритой в спасенной рукописи Мастера. Каждый из этих эпизодов практически незаметно встроен в повествование, хотя вопрос о том, как же фрагменты такого разного происхождения в итоге выстраиваются в складную историю, остается открытым. И повторы подчеркивают эту проблему. Они расправляются с нарративными личинами Воланда, Ивана и Маргариты и таким образом снова поднимают вопрос о том, кто же рассказывает, или, скорее, пишет, или же просто расшифровывает читаемый нами текст. Характерно, что в подвергшейся цензуре версии романа фраза «Да, тьма» была убрана, поэтому разница между двумя абзацами, а вместе с ней и вопрос, который такое загадочное исчезновение фразы в последующей главе могло породить, аккуратно сглажены в первом советском издании [Булгаков 1967: 97].

Еще один занятный нарративный прием, использованный Булгаковым в его повести «Собачье сердце», мог бы пролить свет на странные повторяемые или же переписываемые фразы в «Мастере и Маргарите». В «Собачьем сердце» молодой доктор Борменталь ведет дневник эксперимента, который проводит его наставник, профессор Преображенский. Нацеленный на усовершенствование человека, этот эксперимент проваливается и превращает вполне приличного пса в беспринципного коммуниста. Принимая во внимание чрезвычайный характер сложившейся ситуации, к профессору приходит группа таинственных и устрашающих должностных лиц, вероятно из милиции. Предвосхищая подобные визиты, доктор Борменталь сжигает свой дневник – совсем как это сделает сам Булгаков несколько лет спустя. Конечно же, вопрос состоит в том, как этот дневник, автор которого сделал все, чтобы он никому не попался в руки, оказывается перед нами, читателями. Также в повествовании воспроизводятся разговоры героев в случаях, когда они боятся быть подслушанными дежурящими за дверью доносчиками. Когда они говорят шепотом или на иностранных языках, повествование прерывается или выхватывает отдельные слова.

Филипп Филиппович вдруг насторожился, поднял палец.

– Погодите-ка… Мне шаги послышались.

Оба прислушались, но в коридоре было тихо.

– Показалось, – молвил Филипп Филиппович и с жаром заговорил по-немецки. В его словах несколько раз звучало русское слово «уголовщина» [Булгаков 19696: 136].