Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Как отмечает Куртис, в «Мастере и Маргарите» «Мастер описывает свое общение с ОГПУ шепотом, неразборчиво, должно быть, как для рассказчика, так и для читателя» [Curtis 1996: 223]. Осведомленность нашего рассказчика весьма ограничена тем, что он может подслушать или списать. Никак не объясняется, когда для нас была сделана копия журнала Борменталя. И все же само его наличие делает очевидным тот факт, что читаем мы не сам дневник, а кем-то изготовленную копию: там, где используются слишком абстрактные медицинские понятия, сделаны сокращения и, как ни странно, знаки пунктуации не проставлены, а заменены словами: «Лабораторная собака приблизительно 2-х лет от роду. Самец. Порода – дворняжка. Кличка – Шарик. <…> Вес 8 кг (знак восклицат.)» [Булгаков 19696: 75][129]. Тот абзац, где рассказчик впервые упоминает журнал, прямо указывает на прозаичного въедливого копииста: «Из дневника доктора Борменталя. Тонкая, в писчий лист форматом тетрадь. Исписана почерком Борменталя. На первых двух страницах он аккуратен, уборист и четок, в дальнейшем размашист, взволнован, с большим количеством клякс» [Булгаков 19696: 75]. Это предисловие-заключение загадочным образом обрамляет дневник, побуждая читателя задаться вопросом, кто же имел доступ к этому компрометирующему документу и предоставил его нам.

Незначительные, но тщательно подчеркиваемые различия между оригиналом и копией читаемого нами дневника наводят на мысль о расшифровке. Подобные же предисловия сопровождают копии писем, рукописей и прочих документов, обнаруживаемых в делах тайной полиции. Учитывая ее привычку делать копии с оригиналов, для переписчика было весьма характерно перечислять характеристики оригинала, которые будут утрачены при копировании, как в случае с письмом от руки и печатным текстом. Очевидно, Булгаков ссылается на одну из самых распространенных практик тайной полиции в отношении конфискованных рукописей: копирование большей части или всего документа целиком и сохранение копии, после того как оригинал порой возвращался тому, кому принадлежал. Это действительно было настолько обычным делом, что значительную часть работы по составлению досье тайной полиции занимало именно копирование. Часто неполные, необъективно сделанные копии подменяли собой оригинал, который уничтожали или возвращали владельцу. Копия становилась финальной версией текста, потому что оригинальная рукопись, даже вернувшись к автору, становилась в связи с конфискацией настолько неблагонадежной, что издать ее было практически невозможно. Пример подобного, описанный в главе пятой, – это «Журнал счастья» Николае Штайнхардта, который сначала был тайком сфотографирован тайной полицией у Штайнхардта дома, а затем конфискован и переписан ею же, прежде чем отдан автору [Steinhardt 1997: 3]. Среди литературных произведений, которые, подобно «Журналу счастья», сохранились для нас благодаря копиям, сделанным тайной полицией, «Дневник» Булгакова – безусловно, самый знаменитый. Конфискованный в 1926 году, дневник был переписан тайной полицией и возвращен автору, который, как упоминалось ранее, впоследствии сжег его как оскверненный и скомпрометированный [Шенталинский 1995: 111–112]. Дневник впервые был опубликован в 1990 году, вскоре после того, как обнаружился в архивах КГБ[130].