Полный курс актерского мастерства. Работа актера над собой

Узкая дорога взбегала на пологий холм, заросший соснами. В одном месте на ее обочине выглядывала из травы белая дощечка. Черной краской на ней было написано: «дорога, изрытая дождями». Знакомые слова пушкинского стихотворения, необычность места их нахождения – все это произвело на нас впечатление короткого электрического разряда.

– Не удивляйтесь, – сказал Монюков. – Пушкин здесь повсюду. <…>

В сумерки подошли к Тригорскому. В «гостиной Лариных» был накрыт стол. Белая скатерть, хрусталь. Пили рижский «Кристалл» из маленьких, как желудевые чашечки, старинных мельхиоровых рюмок с ручками в виде петушиных хвостов. Горели свечи. Виктор Карлович читал пушкинские стихи. Читал замечательно, не напрягая голоса, с легкой раздумчивостью. Потрескивая, горели свечи в старинных шандалах. Стали играть в литературные шарады, придуманные по ходу вечера Женей и Тамарой Абросимовой.

Временами начинало казаться, что мы каким-то чудом перенеслись в девятнадцатый век. Вот-вот распахнутся высокие филенчатые двери, толпа веселых гостей в вечерних платьях неслышно заскользит по узорчатому паркету гостиной.

Расходились поздно. Августовская ночь окутала Пушкиногорье. Темнота была настолько плотной, что хотелось вытянуть вперед руки, чтобы не наткнуться на нее. Пришлось даже остановиться, чтобы глаза привыкли к световой перемене. Яркие звезды висели над головой, кое-где собираясь в знакомые созвездия. Бесшумно и беспорядочно сгорали в вышине падающие метеориты. <…> «Надо уходить, – сказал я себе. – Ты забыл, что здесь особые, волшебные места со своими волшебными законами. Тут все может случиться».

Пушкинские места – что ты хочешь!

Большая семьяАнна Петрова[30]

С Витей я сблизилась довольно поздно: один год работала на его курсе, где ставился «Борис Годунов». До сих пор помню, с каким пристальным вниманием он трудился над пьесой, с каким сумасшедшим энтузиазмом пытался сделать ее современной. Как интересно о ней говорил, как много искал и находил в ней совершенно неожиданные ассоциации, пытаясь вывести из театрального небытия.

По натуре Виктор Карлович был исследователь и просветитель. Исследование материала доставляло ему невероятное удовлетворение, он оказывался безмерно счастлив и жил полной жизнью, когда мог что-то исследовать. И так он относился к каждому произведению, которое брал для работы со студентами. Иногда это могло быть слабое произведение, но он находил в нем столько подлинности, столько живого, сегодняшнего, что оно казалось им самим написанным. С таким же восторгом относился к поэзии. Вообще, как мне кажется, при его закрытости, жесткости, рационализме, Виктор был человек восторженный, но восторг этот распространялся на те ситуации, когда он мог исследовать и просвещать. Со студентами общался не только как педагог по актерскому мастерству. Все время открывал какие-то совершенно нездешние миры, с которыми сталкивался в жизни. Кажется, что для Виктора Карловича было необыкновенно важно вовлечь ребят в чудеса жизни. Время было довольно сложное, конечно же, и у него случалось много огорчений, трудностей, но восторг перед литературой и явлениями жизни примирял его с действительностью. Во всяком случае, сквозь эту призму он пытался преломлять действительность. Когда появлялся Виктор Карлович, исчезали будни.

Есть необыкновенные люди. Когда общаешься с ними, чувствуешь себя на празднике. Но праздник наступает потому, что тебе стало доступно общение с этими людьми. А Виктор Карлович превращал жизнь в праздник. Появлялся новый студент. Виктор Карлович, не останавливаясь, говорил о нем с полным восторгом, считая, что теперь уже все вопросы будут решены. Боролся за то, чтобы человек этот состоялся. Его восторженное отношение к миру строилось на реальном фундаменте, он не был человеком вне действительности, но умел эту действительность преображать.

Любой педагог – просветитель, а у него просвещение было радостное, удивительно праздничное. При нем всегда было весело. А когда он приезжал из Михайловского, совершив там раскопки, пытаясь обнаружить совершенно неведомые явления, открывая какие-то предметы старины, казалось, что так и надо жить. Все, что он делал, было для его жизни необходимо. Он необыкновенно интересно рассказывал. Я знала еще одного такого человека, с которым близко соприкасалась, – это Дмитрий Николаевич Журавлев. Ощущение непрерывного праздника было свойственно людям подобного склада. В Викторе Карловиче соединялись педантизм и необыкновенная яркость сосуществования. Он обладал способностью объединять людей, любил друзей.