Польские трупы

Буковский дрожащими от волнения руками вынул из рюкзака диктофон: наконец-то он увидит знаменитые записки и узнает фамилии членов тайной команды полковника. И поначалу не обратил внимания на еще более угрюмое, чем обычно, лицо хозяина. Понял, что что-то не так, только когда Мручек ответил ему странно изменившимся голосом, будто перестав скрывать прежде подавляемую злость.

— Не так быстро. Ситуация изменилась.

Журналиста охватила ярость.

— Что изменилось? Кто-то пообещал тебе больше славы? А может, денег?

Мручек злобно скривился.

— Не суди о других по себе.

— Что такое? Что вдруг случилось?

— Мне очень жаль, но я узнал, что и ты в этом списке.

— Обалдел? Ты бредишь! Покажи!

— Ты что, считаешь, в этой ситуации я хоть что-нибудь тебе покажу?

— Вацек, ты ведь сам не веришь в то, что несешь. А если говоришь правду, то твой список ни хрена не стоит. Я ведь точно знаю, что не был тайным агентом.

— Червякевич придерживался другого мнения. Да, в материалах нет твоей фамилии. Но, внимательно изучив записки, я понял, что секретный агент под псевдонимом Писака — это ты. Помнишь Париж и «Свободное слово»? Думаешь, не осталось никаких следов, да? Ан нет.

— Нет, это какой-то кошмар. Тебе надо лечиться, Мручек.

Воспоминание, вызванное историком, конечно, приятным для Буковского не было. Но по совершенно другой, чисто личной причине. В Париже их любовь с Доротой Май претерпела первый серьезный кризис. Коммунизм в Польше бился в предсмертных судорогах, когда оба они наконец вырвались на Запад. Но их положение во Франции было довольно сложным. Дорота получила стипендию и работу в эмигрантском «Свободном слове». Он бегал по временным унизительным подработкам, все больше завидуя ее успехам и знакомствам. Роман закончился разрывом на многие годы.

— Будешь отрицать, что твоей задачей была идеологическая диверсия в «Свободном слове»? — спросил историк. — Ты использовал Дороту, чтобы внедриться в редакцию. А потом занимался подрывной работой.

— Ты бредишь, Мручек. Поговаривали, что в «Свободном слове» есть стукач, но это был не я! Я и дела-то с ними почти не имел. Напечатал под псевдонимом два или три материала с критикой коммунистического режима, вот и все.

— Верно. — Мручек иронически ухмыльнулся. — Но с каких позиций? Либеральных и космополитических. Ты издевался над якобы пресловутой польской провинциальностью, польской ксенофобией, над чувствами истинных поляков, над их страхом попасть из одной неволи в другую. Следуя директивам полковника Червякевича, который уже тогда предвидел переворот и работал над размещением своих людей в структурах новой власти. Твои статьи в «Свободном слове» именно этой цели и служили, тайный агент Писака. Глиста за это получил генерала. А ты что получил?

Буковский смотрел на историка с неподдельным ужасом. Этот человек действительно болен. Как он мог раньше не заметить? Самым горьким было ощущение бессилия. Споры с сумасшедшим, попытка повлиять на него с помощью рациональных аргументов бессмысленны. Он мог только дать выход своей злости.

— Ты псих! — заорал он. — Я уничтожу тебя, понимаешь? Разделаюсь с тобой раз и навсегда, ты, философ доморощенный, ты…

Ему не хватало слов, и, замолчав, он понял, что сделал очередную ошибку. Угрожал, хотя не мог осуществить своих угроз. Как теперь доказать свою невиновность? Если Мручек распространит клевету, он конченый человек. Коллеги-журналисты вцепятся в него, как собаки. Он собственными глазами уже много раз видел такую травлю. Иногда и сам участвовал.

Из кабинета Фуляры Буковский вышел с четким пониманием того, что ситуация еще хуже, чем ему казалось накануне вечером. Он должен защитить не только свое доброе имя, но и свободу, а может, и жизнь. Но как?

* * *

Он не смог бы выразить охвативших его чувств — счастья, облегчения и благодарности, — когда увидел Дороту, которая ждала его перед отделением. Значит, несмотря на все недоразумения, она не обманула его надежд. После долгих лет разлуки они с трудом привыкали друг к другу, беспрерывно ссорились. Но когда она была ему нужна — пришла. Он так расчувствовался, что обнял ее посреди улицы, не обращая внимания на невидимых полицейских, которые конечно же следили за ним из укрытия. Дорота не только не отстранилась, но и сама к нему прижалась. Зашептала в самое ухо:

— Ничего не говори. Разделимся. Через полчаса там, откуда при коммуняках бежали от ЗОМО[48].

Через тридцать минут, подходя к нужному дому на улице Святой Гертруды, Буковский чувствовал себя конспиратором. По дороге пытался оторваться от хвоста, дважды сменив трамвай, но ему казалось, что попытка не удалась. На месте его ждала неприятная неожиданность. На дверях подъезда был домофон — раньше отсутствовавший. Но дверь вдруг приоткрылась, и чья-то рука втянула его внутрь.

— Теперь быстро, — шепнула Дорота.