Польские трупы

— О, пожалуйста, не преувеличивайте, комиссар, — скромно сказала Дорота. — Просто с этой женщиной я была знакома раньше. Помогла ей, когда родственники хотели отправить ее в психушку, чтобы завладеть квартирой. Это была услуга за услугу.

— Ради бога, что она тебе сказала? — потерял терпение Буковский.

— Сам послушай.

Дорота вынула диктофон и нажала на кнопку.

«Дорогая пани Дорота, вам я расскажу все, что видела, — раздался дрожащий голосок. — Тем, из полиции, или каким другим чертям я бы не сказала. Все это, милочка, одна мафия. — В этом месте комиссар Фуляра хмыкнул. — Знаете, я не могу спать после того, что пережила. Да и жаль тратить время на сон. Хочу еще немного на этот свет поглядеть. Особенно с утра, когда солнышко всходит, птички просыпаются. Сегодня я тоже встала рано. Светало, и я сразу узнала мужчину на балконе напротив. Это был пан Мручек, говорят, он ученый, но — между нами, милочка, — немного тронутый. В голове у него помутилось от науки, ну и от одинокой жизни — все женщины ему отказывали. Мне ли не знать, я ведь помню его с младенчества, понятное дело, соседи. Не везло ему в любви, вот и неудивительно, что жить расхотелось».

— Что она говорит? — произнес пораженный Буковский.

— Ш-ш-ш. Слушай дальше, — остановила его Дорота.

«Ох, милочка, никак не могу успокоиться. Разве ему одному расхотелось — только посмотрите, что творится вокруг! Но взять на душу смертный грех? Сперва-то я не догадалась, в чем дело, когда он перелез через перила, думала, антенну хочет поправить или что. Только когда руки от перил оторвал и поднял вверх, у меня прямо сердце остановилось. Закричала во весь голос: «Матерь Божья!» А он наклонился и бах!..»

— Его точно никто не толкнул, пани Богуслава? — раздался голос Дороты.

«Клянусь Божьей Матерью! Видела, как вас сейчас», — заверил голосок.

Дорота выключила диктофон.

— Ну, повезло вам, пан журналист, — сказал комиссар Фуляра. — Мои поздравления.

Буковский долго молчал. Наконец спросил:

— Вы верите этому, комиссар?

— А что, вы бы предпочли, чтобы Мручек погиб в результате сговора агентов? А еще лучше, чтобы сам тайный агент Сократ, сегодня уважаемый нравственный авторитет, столкнул его с балкона. Вот была бы тема!

— Прошу не издеваться, — вскинулся Буковский.

— Почему? Вы считаете, что ко всему этому следует относиться серьезно? Это комедия, хоть и с трагическим финалом. Бедный Мручек так заигрался, что плохо кончил. Так хотел, бедняга, заслужить похвалу, так мечтал попасть в ИНП, что начал болтать о папке Глисты раньше, чем до нее добрался. Загнал себя в угол, в чем вы ему изрядно помогли, пан журналист.

— Не чувствую за собой вины, — возмутился Буковский.

— Конечно, вы ведь боролись за право общества на информацию, верно? Так или сяк, после появления вашей первой статьи Мручек должен был представить общественности папку Глисты. А у него ее все еще не было. Надежда на место в ИНП становилась призрачной. Ну он и предпочел смерть позору.

— А заодно решил погубить Адама. Невероятно! — покачала головой Дорота.

— Наоборот, совершенно логично. Таким образом могло создаться впечатление, что папка Глисты действительно у него, только ее забрал убийца. В этом случае он сам становился мучеником за правду. И губил соперника, которому проиграл в борьбе за благосклонность некой дамы. Что ему оставалось? Только попытаться после смерти сохранить доброе имя. Не предполагал, бедняга, что у пани Богуславы бессонница.

Теперь молчание длилось еще дольше. Наконец Буковский спросил с легким разочарованием в голосе:

— Следовательно, папка Глисты вообще не существует?

Полицейский развел руками.

— Кто знает? Может, где-то ждет своего часа? А если и нет, то, может быть, надо ее выдумать?

Перевод С. Равва

Послесловие Анджея Стасюка

Я пытаюсь представить себе детективный роман, где говорится не об убийстве, а о другом преступлении, — и ничего у меня не получается. Может ли сюжет с ограблением так захватить нас, чтобы мы несколько часов были не в силах оторваться от чтения? Или с мошенничеством? Или с изнасилованием? Конечно, подстегиваемые своим воображением, мы можем пуститься на поиски лжесвидетеля, охальника, вора, двоеженца или разбойника с большой дороги, но такая книга будет скорее литературной игрой, нежели полнокровным детективом.

То-то и оно — только пролитая кровь способна заинтересовать нас настолько, что мы, как гончие псы, помчимся по пятам убийцы. Убийство и смерть возбуждают в нас любопытство. Особенно когда на мокрое дело идет за нас кто-то другой. Доискиваясь, вынюхивая, кто убийца, мы в глубине души хотим убедиться, что он ничем не отличается от нас: «нормальный», неприметный человек, преступивший границы своей нормальности.