Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

И вот два месяца назад она перестала выходить на связь. На днях я узнала, что у нее несчастье. Она родила долгожданную дочку, у которой обнаружили редкую гемолитическую болезнь.

Я не знаю, что это значит, не знаю, насколько это серьезно, не знаю даже, правильно ли я написала название болезни, знаю одно: с момента, как это случилось, Лиля превратилась в отшельницу: гуляет с ребенком редко и одна. Ни с кем не общается. Стала нелюдимой.

Я боюсь встречи с ней. Не знаю, как теперь разговаривать. Как ни в чем не бывало? Уместно ли улыбнуться? Или лучше сделать сострадательное лицо? Мол, я понимаю…

«Я понимаю» вправе говорить лишь тот, кто понимает. Не я. Я не знаю, что такое просыпаться и погружаться в липкое марево болезни самого любимого, ни в чем не повинного родного существа. Я не знаю, как холодный кол вопроса «почему я?», воткнутый в самое сердце, сковывает дыхание.

Вчера был снежный дождь, и я увидела, как Лиля, промокшая, шла по лесной дорожке, толкая перед собой розовую коляску. Я стояла на детской площадке, следила за сыном, съезжающим с горки. Увидев Лилю, я решительно сделала шаг ей навстречу. Она дернулась в сторону.

– Лиля!

– Слушай, я не хочу ни о чем говорить, ладно? – раздраженно сказала она и глубоко накинула капюшон. Спрятала лицо. Она – в чуриках…

Обдав холодом, она стремительно прошла мимо. Сбежала. Теперь я боюсь ее еще больше. Это не Лиля, это концентрированная боль в капюшоне и с коляской. Она учится с этим жить…

Девочки на площадке рассказали, что она по утрам гуляет у церкви: подолгу ходит кругами вокруг церковного забора. Сегодня утром, пока мои муж с сыном спали, я собралась, положила дочку в коляску и пошла к церкви. Лиля стояла ко мне спиной и смотрела на церковные пристройки. Я выдохнула, подошла, решительно припарковала свою коляску рядом с ее. Достала термос. Два бумажных стаканчика. Протянула их Лиле. Она растерянно и нерешительно взяла. Я налила дымящийся кофе в стаканчики, взяла у нее из рук свой и чокнулась своим об ее. Чин-чин. Мы обе молча сделали по глотку.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Как думаешь, что я сделала не так? За что?

– Ничего.

– Почему я?

– Это не возмездие, дорогая. Это испытание. Оно не за что-то, а для чего-то…

– Думаешь?

– Уверена.

– Я очень люблю свою дочь.

– Я знаю.

– Я буду бороться.

– Я знаю.

– Я хочу, чтобы она была счастливой.

– Я знаю. Она будет. Она есть.

– Что есть?

– Она уже счастливая. Ей повезло родиться у такой матери, как ты. И ты тоже счастливая.

– Я пока не поняла, что это счастье. Часто плачу.

– Жизнь похожа на твой кофе. Она разная. В ней, как в кофе, смешано черное и белое, горькое и сладкое.

– Весь мой кофе сейчас соленый. С привкусом слез.

– Ты сама говорила, соль подчеркивает вкус. Вкус жизни.

– Раньше говорила. А теперь проживаю.

– Ты справишься, ты сильная. И не прячься от людей. Среди них найдутся те, кто сможет помочь вам с дочкой.

– Те, кто любит кофе?

– Те, кто любит кофе.

…Мы обе за время этого диалога не произнесли ни слова. За нас говорил кофе. Языком кофейных зерен, выходит, можно так много сказать…

Мы допили кофе одновременно. Забирая у Лили стакан, я наконец поймала ее взгляд.

– Вкусный, спасибо, – хрипло сказала Лиля не своим голосом.

Я кивнула.

– Я завтра часов в десять гулять буду… Здесь.

Я назначала Лиле свидание. Она стушевалась:

– Не знаю… У нас нет графика… По-разному… Ночью спит плохо…

– Я буду ждать вас, Лиль, – твердо сказала я. – Я и твой кофе.

Твой кофе, через который я хочу тебе сказать, что ты не одна. Я хочу тебе помочь. Не прячься от жизни в свой капюшон. Борись. За свою девочку, за свое счастье, за жизнь, которая полна не только диагнозов и преодолений.

Заполни каждое утро бодрящим кофейным ароматом, разгоняющим тягость сомнений и заряжающим силами для борьбы. Это аромат жизни, символ несломленной женщины и полного нежности и страсти, целеустремленного материнства…

Лиля снимает капюшон, поднимает на меня ясные, полные решимости глаза и твердо говорит:

– Ну, тогда до завтра!

Лижбы

Однажды мой сын писал мне записку. Он провинился, был наказан и написал: «Я на все готов, лижбы ты простила».

Я рассмеялась. Простила еще до того, как он написал, но это неважно. Важно, что нет слова «лижбы». Есть другое – «лишь бы».

Я понимаю, что если прямо сейчас скажу ему об этом, то у него в одно ухо влетит, а из другого вылетит. А у меня какая задача? Ткнуть ребенка в ошибку или на-у-чить?

Впихнуть информацию, которая ему не нужна? Или донести, объяснить, причем так, чтобы когда в следующий раз встретится это слово, он уже знал и помнил, как оно пишется?

Дети хорошо «слышат» через игру.

– Дань, если в течение минуты найдешь ошибку в своем письме, поедем в веревочный парк. Время пошло!

Сын бросился к словарю… И нашел! Был очень счастлив. Всем потом рассказывал, и папе, и дедушке, как он написал «лижбы», а надо «лишь бы».