Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

– Да я не про это. Упал и упал. Фонтан у кинотеатра, минут пятнадцать идти. Знаешь, как Леша нес плачущего, напуганного, замерзающего ребенка? На вытянутых руках. Все пятнадцать минут – на брезгливо вытянутых руках. Как? Как, Оля, можно не обнять сына, который осенью неожиданно плюхнулся в холодную воду и сначала чуть не утонул, а потом чуть не захлебнулся от страха?

Я молчу. Я понимаю, что она хочет сказать. Почему-то вспоминаю историю про детский садик для сына. Я выбирала его долго по разным критериям, но главный, интуитивный – чтобы к сердцу легло. В одном из садиков нас встретила радушная заведующая и повела показывать свои владения. Ей под ноги горошиной бросился малыш из младшей группы, обнял ее за ногу, и она, продолжая беседовать с нами, непроизвольно погладила его по голове. И вдруг ее лицо стало напряженным, она озабоченно посмотрела на ребенка:

– Егорка, мне кажется, ты горячий…

А потом она присела и… поцеловала его в лоб. По-це-ло-ва-ла! Понимаете? Не ладонь приложила, а поцеловала. Так мамы – губами – определяют, есть ли у их детей температура или нет.

Я моментально повернулась к мужу и поймала его взгляд.

– Я понял, – улыбнулся муж. – С садиком мы определились.

Я к тому, что человека, искренне любящего детей, видно сразу, невооруженным глазом.

Наташа куталась в демисезонное пальто, она замерзала. Снаружи – из-за ветра, внутри – из-за разбившихся вдребезги надежд.

– Я видела, что Петька стал его раздражать. Он пришел с работы – хочет тишины, пельменей и в телик потупить. А Петька – ураган. Мальчишка же! Лезет к папе, хочет внимания. А Леша – иди в свою комнату… Я прямо еле сдерживалась, Оль. Хотелось сказать: сам иди! В свою жизнь. Понимаешь? Ты должна понять…

Я молчу и не могу сказать «понимаю». Я через подобное никогда не проходила, как я могу понимать?

– Ну и самое главное, что не могу и не хочу прощать… У нас тут случились трудности с деньгами. Ну, кризис, Лешу сократили. А у нас долги еще со времен Петиной реабилитации, которая в копеечку влетела. Так вот однажды Алексей сказал фразу, которая до сих пор у меня комом в горле стоит: «Если б мы, говорит, взяли ребенка из Москвы, а не из Подмосковья, нам подъемных денег к нему больше бы дали…»

Наташа тяжело вздыхает.

– Оль, ты понимаешь, что это конец? Он за два года не прикипел к Петьке никак, ребенок для него как… игра, инвестиция, проект. Монополия, блин. Просчитался он! Оказывается, можно было бы поискать ребенка поздоровее да с приданым побогаче! Что тут скажешь? Я – ты знаешь – ждала своего Петьку тридцать пять лет. Я за него убью. Я за него умру, не задумываясь. Я третий год насмотреться на него не могу. Он засыпает, а я уже через пять минут скучаю… Как можно вообще думать о стоимости этого счастья? Я не права?

Ох, Наташа. Ты миллион раз права. Я думаю о том, что не каждая родная мама дает своему чаду столько любви, сколько ты своему Пете. Но и Алексея я не могу осудить. Потому что мне кажется, что талант виртуозно и безусловно любить, как и любой другой талант, дан не каждому. И если его нет, то он и не появится. Нельзя же осудить человека за то, что он, скажем, не умеет петь или рисовать?

А Наташа – определенно – виртуоз любви. И в этом ее счастье. Я про сына. И в этом ее горе. Я про Лешу.

К нам подлетает раскрасневшийся Петр с длинной желтой лопатой и в развязанном шарфе.

– Шаф вязался…

– Замерз? – Наташа утепляет сыну горло и ласково трогает нос.

– Мез! – подтверждает сын.

Мы как-то быстро и скомканно прощаемся, Наташа уверенно берет сына за руку и ведет к дому. По пути они шуточно маршируют и до меня доносится их сплетенный в единое смех. Наташа выросла в семье военных, она любит строгость решений и четкость линий судьбы.

Я смотрю, как мой сын качается на качелях, и думаю, что приемная семья – это не своя комната, игрушки и школа, это прежде всего мама. Нет ничего щедрее, нежнее и главнее материнского инстинкта.

Наташа однозначно вырастит Петю счастливым, ее любви хватит, чтобы компенсировать Лешино отсутствие. И себя она, конечно, найдет в счастье материнства.

Но вот только… Сейчас они придут домой, войдут в прихожую, и никто не выйдет их встречать, не возьмет из ее рук сумку, не поцелует в замерзшие ладони, а потом не утащит хохочущего Петьку в комнату, не усадит его смотреть мультики, а сам не вернется и не обнимет жену, не удочерит ее на пять минут в своих объятьях…

Я подхожу к сыну, который только что спрыгнул с раскачивающихся качелей и, поддавшись порыву, страстно обнимаю его.

– Ты че, мам? – спрашивает Даня. Он у меня не фанат телячьих нежностей.

– Ничего, просто люблю тебя, – пожимаю я плечами. – Перчатки надень. Холодно…

Внутри каждого из нас независимо от возраста живет маленький ребенок, отчаянно нуждающийся в защите и любви. И в перчатках, своевременно протянутых кем-то рядом, кому не безразлично, замерзли ли твои руки…

Сандалики