Портрет матери

На нашей улице, там, где уже разобрали кир­пичные завалы, построили три длинных аккуратных бара­ка, обнесли их забором, сделали ворота с будкой. Из ворот каждое утро выходит солдат, за ним — плен­ные немцы. Слово «пленные» объясняет нам все: словно нарочно перепутанную одежду — немецкие френчи без погон с русскими ватниками и ушанками, добродушный и мирный вид. Они смотрят спокойно по сторонам, улыба­ются нам и даже насвистывают веселые песенки. А один немец носит с собой губную гармошку. Он достает ее на улице из кармана и играет негромко, в такт шагам. Мож­но подумать, что это совсем не те люди, которые бомби­ли, грабили, расстреливали. Те остались на войне. А эти готовы дружить с нами и, когда заглядывают в дома, чтобы обменять дрова на хлеб и картошку, всегда руга­ют Гитлера и фашистов.

Немцы ходят отстраивать наши «дворцы». Начали с самого высокого, шестиэтажного.

Сначала сгребли и вынесли на носилках все, что ког­да-то обрушилось. Потом меж уцелевших стен начали делать заново этажи с лестницами, полами, потолками.

Каждый вечер, когда со строительства все уходят, мы пробираемся знакомой тропинкой, вытоптанной в бурья­не нашими ногами. Поднимаемся с первого этажа на вто­рой, на третий. Заглядываем во все коридоры и закоул­ки. Потом устраиваемся на свежеструганных досках, излу­чающих в сумерках слабый солнечный свет.

Дом уже очнулся от небытия и начал жить, забывая, каким он был недавно. Он не нуждался больше в дет­ском покровительстве. Наше перешептывание мешало ему слушать новую гулкую тишину только что оштукату­ренных комнат.

Внизу у входа появилась табличка. Чернильным ка­рандашом на обрезке доски написано: «Посторонним вход запрещен».

Это не для нас, разве мы посторонние?

Скоро с улицы построили леса. А когда их сняли, на стене под крышей обнаружилась толстая побеленная гирлянда — то ли фрукты, то ли цветы. До войны этого здесь не было. Словно новая важная морщина на лбу.

Только со стороны двора еще видна была закопченная кирпичная кладка со щербинами от осколков и пуль.

Дом заселили, и он стал совсем чужим. Рядом, в де­ревянном павильончике, открыли промтоварный магазин. Уже можно было покупать без талонов и карточек.

К открытию магазина вся наша дворовая команда в полном составе являлась к дверям. Переждав взрослых, мы устремлялись в знакомый угол, где с края прилавка расположилась витрина с игрушками. Можно было бес­конечно разглядывать разложенные под стеклом неправ­доподобно прекрасные — почти настоящие! — детские часики на черном ремешке.

Продавщица иногда давала нам их в руки посмот­реть и терпеливо сносила, даже когда мы прикладывали ремешок к запястью и переводили стрелки. Однажды «новенький» — Колька, недавно приехавший из Росто­ва, — сунул часы себе за пазуху и с непостижимой ско­ростью выбежал из магазина.

Догнать его никто не смог. Отнять часы во дворе не­чего было и думать: Колька дрался как бешеный, у не­го нехорошие глаза, затравленные какие-то. В магазине мы больше не могли появляться.

— И как это я сам не догадался? — вдруг удивился Алик, когда мы все стояли, по обыкновению, у теплой столовской трубы. — Мне же все равно не купят.

И тут, забыв свое недавнее возмущение, мы приня­лись обсуждать, как можно отвлечь продавщицу, чтобы незаметно стащить игрушку.

Ну в самом деле, игрушек нет ни у кого, Дома толь­ко и слышно, что надо в очередь за сахаром или мас­лом, надо доставать ботинки на зиму, а то старые со­всем разбились. К игрушкам на прилавке взрослые даже не подходят, а ведь купить могут только они.

Я оправдывалась перед собой, но выходило плохо. Вспомнилось пыльное зеркало, которое стоит в магази­не, в темном углу, и подсматривает за всеми. Я чуть не врезалась в него, погнавшись тогда за Колькой, и оно — раз! — придвинуло ко мне из своей тусклой глубины не­красивую девчонку с сердитым лицом. Полюбуйся! Слишком тесное платье, надставленное снизу куском от простыни, толстые косички откололись и топорщатся на макушке, ноги в пыли. Да чем ты лучше Кольки? Сразу видно, что мама тебя не зовет из окна и не ждет к обеду.

Врет оно все, это зеркало в глупой раме. Никакая я не несчастная. Не нужно мне чужих часов!

У Светы Романовой тоже нет таких, а она вон прыгает как ни в чем не бывало. Уже всех переиграла в классики. Зовет старших сестер, сейчас начнется у нас лапта. Люблю играть с этими девчонками. Все у них получается ловко, весело. Даже пол они моют как-то по-особому складно. Вода из ведра не выплескивается мокрая тряпка не шлепается где попало, а быстро пере­ходит с доски на доску, мягко прижимается к дереву, и оно начинает солнечно желтеть. Так моет пол их мама: Она похожа на всех своих дочек сразу — серыми гла­зами, ямочкой на подбородке. Три ее подобия, три по­вторения. Я смотрю на них, и мне спокойно. Ведь тетя Наташа тоже детдомовская, она сама мне об этом ска­зала. Ее родители погибли на гражданской войне, а теперь она сама мама и у нее такие дочери.

У меня еще тоже будет так, как сейчас, по-другому, ясно и правильно.