Портрет матери

Сентябрь и октябрь прошли в ожидании последнего стука в дверь: «Выходи!» — и крытая черная машина у ворот. Хоть и знала Марину с тридцать восьмого года, хоть и верила, как себе, но в немецких застенках умели ломать не только руки. Что там могут сделать с челове­ком, Анастасия Фоминична представляла: минские под­польщики пережили за два долгих года не один провал.

А уйти некуда. Город на осадном положении. Повсю­ду облавы, людей хватают прямо на улицах. Народная месть покарала наместника фюрера в Белоруссии. Он казнен у себя в доме. Безгранично дерзкая операция под носом у эсэсовской стражи. И кто же? Простая белорусская женщина, в которой гитлеровцы разглядели только покорность, пошла на смертельный риск и суме­ла обмануть бдительность тройной охраны.

Каждое женское лицо казалось теперь врагам подо­зрительным. Нечего было и думать даже просто выйти из дому.

Вот в такое время тихонько постучали в окно, за ко­торым, затаившись, ждали беды.

Этот стук не смолкал потом для меня много лет. Откройте скорее, поверьте, пока есть время, запомните имя и все до последней черточки, без чего потом не отыскать человека! Поздно. Теперь не выйти навстречу, не узнать в лицо, не переспросить трижды каждое сло­во. Оборвана нить, брошенная через неизвестность, и где ее конец — не отыскать.

На стук не отозвались. Долго рассматривали из-за занавески, кого это принесло в такое недоброе время. Незнакомка. Бледная, плохо одетая — сразу видно, что беда ее гонит. Так и чудились преследователи у нее за спиной. Решили не открывать. Зачем лишний риск?

Но она не ушла. Стояла под дверью, и во всей ее за­стывшей фигуре, в напряженно поднятой руке было упорство отчаявшегося человека. Хозяйка сказала из-за двери:

— Уходите, у нас больные, открыть не можем. Женщина глухим голосом отозвалась:

Мне нужна Настя, пустите.

Настя?! Откуда ей известно имя? Рой догадок завер­телся, окатывая то холодом, то жаром. Провокация? Но тогда зачем так тянут? Может, случайное совпаде­ние... Или вправду своя?!

По обе стороны двери приготовились ждать. Потом решительно загремел отпираемый засов.

—      Я от Марины, — сразу сказала неизвестная Ана­стасии Фоминичне. — Видела ее в тюрьме. Она уже не выйдет. Последняя ее просьба — передать вам, что все выдержала, никого не подвела, можете работать спокой­но. Ее выдала учительница.

Женщину ни о чем не расспрашивали. Она сразу ушла, ей надо было как можно быстрее скрыться из го­рода.

Неразличимая среди других людей, она канула как ключ на дно колодца. В каком городе искать ее? И как назвать? Бежавшую из минской тюрьмы в ноябре 1943 года, свидетеля, у которого нет даже имени...

ГОСТИ

Однажды отец вернулся с работы раньше обычного, выложил на стол какие-то свертки и объявил:

— Готовьтесь встречать гостей, дорогих гостей.

В сердце так и толкнулось: наконец-то и у нас! У всех соседей время от времени случалась веселая суматоха, с одалживанием по всему дому стульев и тарелок, с ра­достной беготней на кухню и обратно, с песнями из окон на весь двор. Дети из этих праздничных счастливых ком­нат выходили к остальным с кусками пирогов, пахучими кружочками колбасы в карманах и принимали общее восхищение и зависть.

С тех пор как мы остались одни, к нам лишь изредка заглядывал кто-нибудь из знакомых поговорить с от­цом — так это разве гость?

Смутно вспоминались довоенные праздники, дружная теснота за столом и та особая отрешенность от всего обычного, когда даже облупленный коридор коммуналь­ной квартиры старательно подыгрывал твоему счастью. В нем можно было в квадрате света, падавшего из кух­ни, рассматривать свою новую тень в красивой матроске и, не опасаясь замечаний, слушать патефонный голос певицы Александровской, приникнув ухом к полу. Звук снизу казался густым, матовым, ария Розины перебегала на цыпочках от одной открытой двери к другой и подби­вала на шалости.

Я уже в восьмом классе, а все жду таких дней. Мне часто представляется одно и то же: начало лета, откры­ты все окна, и в них вливается, как чистая вода, ветер, поднятый зелеными деревьями. Я накрываю стол ска­тертью и, расправляя накрахмаленный угол, одним дви­жением — раз, и рассекаю солнечный сноп. Всего одно мгновение — взмах руки, ослепительное сияние скатер­ти на солнце. И свежесть только что распустившихся листьев. Все вместе это и будет праздник — ожидание гостей.

Отец был очень удивлен, когда, пошептавшись с бра­том, я вытащила из старого чемодана с книгами настоя­щую скатерть. Мы купили ее на рынке, по секрету, истратив почти все деньги, оставленные нам на питание перед очередной папиной командировкой.

Она была не белоснежной, а кремовой, шелковистой, с мягкими кистями. Стоило накрыть ею наш неуклюжий канцелярский стол в чернильных пятнах, и в комнате сразу стало иначе.

Надо было еще бежать за картошкой и стоять в оче­реди за колбасой, но праздник уже начался.