Портрет матери

...Пять лесных кварталов, пять квадратных километ­ров, размеченных аккуратными столбиками, очерченных просеками, — участок лесника. Он ведет нас с гор­достью хозяина, показывающего дом. Три рыси у него на учете, сорок два лося и сто семьдесят кабанов. Енотики — «маленькие собачки» — водятся в большом множестве. Был даже медведь. Но зашкодил, пришлось порешить. Одного медвежонка в зоопарк отдали, дру­гой убежал. О сказочных борах, черничных полянах, о любой тропинке спросите Розума — он знает свой лес не хуже, чем хозяйка хату, где растут ее дети. Только не спрашивайте лучше, куда он ходит иногда один, кому вьет венки из светлого лесного мха.

В самой затаенной глубине леса, где не слышно жи­вого птичьего разговора, лишь тоскливый крик подор­лика гулко падает в тишину, есть небольшое кладбище. Темно и строго стоят четыре ели, желтеет песок, кло­нят голову лесные колокольчики. На эти могилы не хо­дят плакать жены, не приезжают дети. Но все так лю­бовно убрано и присмотрено, заботливые руки не дают сровняться с землей безымянным холмикам.

Лишь одно имя сохранилось: Набоков Ахмед Печукович. И биография в двух строчках: с 1916 года, по­гиб 6.1.1944.

А дальше, под красной звездочкой, — неизвестный лейтенант, родом из-под Смоленска. С краю лежит под­рывник. Его хоронили в сентябре. Откручивал парень головку немецкого снаряда, для диверсии «на железке» нужна была взрывчатка. Снаряд грохнул прямо у него в руках.

—      Вместе положили и вместе земля взяла — смолен­ских, белорусов, узбеков, — тихо говорит Петр Адамо­вич.

И вдруг отворачивается, быстро отходит и, срывая ружье, стреляет вверх раз, второй.

—За вас, ребята! За землю нашу... Вечная память!

Тяжело сорвалась и закричала вспугнутая птица. Лес сурово слушает и эхом перекатывает по вершинам голос своего защитника.

На обратном пути Петр Адамович почти не говорил, только затянул вдруг тонким голосом старинную песню о прошедшей молодости.

Но не было в той песне про партизанские землянки, про фронтовые дороги от Кутно до Берлина, про тяже­лую контузию за Одером и бои с бандеровцами на Пинщине.

Про это еще не сложилось мотива. Нужно много, очень много времени, чтобы боль войны переплавить в свою песню.

КОМУ НУЖНА ИСТОРИЯ

Время бьется в мои берега, подмывает пе­сок, шлифует камень. Оно все дальше уносит меня от начала. Все длинней дорога.

Сын мой еще слишком мал, чтобы бояться за себя. Наверно, потому так боюсь я. В привычной грубости толпы, берущей штурмом трамвай, в рыжем вонючем дыме из ближней заводской трубы, в плохой междуна­родной новости я вижу слепую враждебность к безза­щитной крохотной жизни. С той минуты, когда я первый раз распеленала его на стуле, обитом клетчатой мате­рией, и увидела, как он с быстротой отпущенной пру­жинки прижал к животу, словно защищаясь, сморщен­ные колени, в меня вселился этот неподвластный логи­ке страх. Бессознательное движение живого — сжать­ся, занять как можно меньше места, чтобы обмануть опасность, — переродило меня.

Все мои клетки перестроились на охрану и защиту слабого колеблющегося пламени, готового каждую ми­нуту погаснуть. Сырость, проступившая серыми пятнами на угловой стене комнаты. Сквозняк, проползающий в невидимую щель от окна к двери. Раскаленный утюг на краю стола. Скользкая наледь на тротуаре. Я видела врагов, которые не знают пощады...

Отходить от этого ежесекундного напряжения начала лишь после того, как у сына отвердела наконец пульсирующая податливость на темени, и он крепко встал на ножки.

Да и то, стоит ему заболеть, как все возвращается.

Даже когда его просто нет дома, тревожным кажет­ся каждый крик с улицы:

—      Мама, мама!

Кричат школьники, кричат годовалые малыши или пискливые пятилетние девчонки — я все равно срываюсь и бегу к окну. Невозможно спокойно усидеть an работой, когда зовут:

—      Ма-а-ма!..

В своей редакции я теперь навсегда потеряла былую репутацию рационалистки.

—      Ты у нас вообще преувеличиваешь, — говорит с сожалением Женя Сосняков, когда мы, случается, креп», ко спорим. Это у него теперь самый сильный аргумент. Ничего не поделаешь. Женя видел мое отчаяние при первом воспалении легких у четырехмесячного.

Я не оправдываюсь. Разве кто-нибудь, кроме мате­ри, может понять, каково прислушиваться ночами к еле слышному дыханию?

Теперь сын подрос и спит в другой комнате. Но я по-прежнему просыпаюсь в самый глухой час ночи, иду ощупью в темноте, и, наклонившись над кроватью, слушаю: дышит?