Портрет матери

Юлька обзывала меня наивной, идеалисткой, и как бы я ни спросила и ни обижалась, а про себя должна была сознаться, что сужу Миронову с какой-то беспощадностью.

Я постоянно сравнивала.

На заседание придется пойти. А там — посмотрим. Что-то уж очень она воинственна сегодня, дело, видно не только в ее выступлении.

В кабинете Мироновой вдоль стен рассаживали женщины всех возрастов — от нежно-розовых вчера них выпускниц пединститута до пергаментно-желть старушек из числа неизменных почетных гостей. Н сколько знакомых вожатых. Одни кивали дружески другие — холодно, в зависимости от того, какого рода материал шел в газету из их школы.

Прежнее чувство несогласия опять начало овладевать мной, а так хотелось быть сейчас спокойной, объективной. Ну почему, почему в разговоре о детях участвуют всегда только женщины? Хоть бы раз зашел п слушать умница Виктор из отдела пропаганды или Саша — душа человек и непререкаемый авторитет для всего актива. Я понимаю, у них ударные стройки, гигант­ские заводы — такая уж область. Но разве эта Нина из Березинска с почерком отличницы и дикой путаницей в голове или подыгрывающие ей мальчишки — разве они со своими проблемами такое уж маленькое, домашнее дело, что его можно решать в узком семейном кругу?

Миронова, как всегда, свежая и нарядная, зорко оглядела всех, постучала по столу золотистым каранда­шиком, снимая возможные сомнения, и начала читать длинную повестку. Опять — итоги лета, работа во дво­рах, который раз одно и то же. Сначала полгода пла­нируем, потом полгода итожим, собираем отчеты. Как на бухгалтерских счетах, перебрасываем косточки вле­во, вправо, а во дворах как гоняли ребят с их площа­док, так и гоняют. И приводов в милицию не становится меньше. Но в закругленных фразах заранее подготов­ленных резолюций ничего такого не видно — все лег­ко и просто, «улучшается и совершенствуется».

Через час после начала заседания все лица, и неж­но-розовые, и пергаментно-желтые, и те, что лишь слег­ка поблекли, стали одинаково безучастными, терпе­ливо застывшими. Энергией дышало одно лишь лицо председательницы. Если отключить звук, смотреть даже приятно: смуглые щеки разгорелись, глаза блестят, жесты решительные. Но что она говорит, что говорит... «Положение вещей по клубам решается...», «Наше пред­ложение сверху...», «Постановление открыть инициати­ву...» Набор слов, выхваченных наугад и насильственно соединенных значительной интонацией. Куча мала.

Бедная Миронова! Не успевает вникнуть в смысл, как уже спешит двигать вперед, руководить.

Да ведь она боится. Быть самой собой не отважи­вается, иначе все увидят, как ей, в сущности, безразлич­но, неинтересно все, о чем она тут говорит.

Я видела ее однажды, когда она не притворялась. Случайно, на праздничной вечеринке.

Она сидела в уголке под торшером, на низком диване, покрытом ковром. Растрепавшиеся от жаркой пляс­ки волосы падали на лицо, и вот так же блестели тем­ные глаза. Вся обратившись к сидящему рядом юноше — он был похож на начинающего покорителя вер­шин, — она улыбкой, взглядом требовала, ни от кого не таясь:

«Смотри на меня, будь рядом, восхищайся...»

В этой красноречивой женщине невозможно был признать ту, другую, — косноязычную, закованную латы начальственной неприступности. Куда она толы прячет весь этот пыл и жар?

На вечере том царил один знакомый мне поэт. Он был в ударе, много читал. За стихами все забыл про танцы и чай с тортом.

Миронова так и не вышла из своего уголка. Когда я снова отыскала взглядом в ковровом полумраке ее сияющие глаза, они все так же неутомимо и ласково убеждали:

«Смотри на меня, говори, повторяй…»

Только вместо покорителя вершин рядом с ней с; дел добродушный, на все согласный отставной майор сосед хозяев по квартире.

Мне стало не по себе, будто я подсмотрела нечаянно некрасивую тайну, чужой изъян, который надлежало тщательно скрывать от посторонних глаз.

Потом старалась разобраться, что меня поразило том вечере. Ну, хочет человек нравиться. Разве это н обычное желание — отразиться в других, получит одобрение? Пусть даже у нее тут замешано тщеславие и оттого эта неразборчивая жадность. Может, так он восполняет нехватку признания в чем-то другом? Нет не в этом дело. Необычная для нее естественность — вот открытие. То, как она молчала, смеялась, как любила свою красоту и ни о чем не хотела знать, кроме; себя и своих нехитрых радостей. Человек точно сбросил с себя сковывающее, не по фигуре сшитое платье и на­дел свое, удобное и привычное каждой складочкой.

Ее неподдельной заботой и радостью была только она сама.

А на следующий день, когда мы встретились на ули­це, — сухое приветствие, неукоснительная дистанция, а в прищуренном взгляде: «Ничего не было, не помню, это к делу не относится».

Пожалуйста, я не собираюсь напоминать. Только, по-моему, все в человеке относится к его делу. А вранье — оно и есть вранье.

Миронова заканчивала излагать очередную справ­ку — а сколько их еще! — как вдруг, ломая регламент, с места тяжело поднялась общественница в старомод­ных очках. |