Портрет матери

Закат давно догорел. И в пламени его сгорела вся боль. Ее больше нет в ней. Тело стало неощутимым, не­весомым. Она может распрямиться, угадывая легкую послушную силу, и, чуть оттолкнувшись, отделиться от окровавленного тюфяка, пройти сквозь стены камеры, подняться над тюрьмой — все выше, выше. Маленькие черные люди внизу что-то злобно кричат, суетятся, да­же подпрыгивают, чтобы дотянуться до нее, схватить. Цепкие пахнущие железом руки поднимаются к ней, растут.

Не достанут! Океан холодного чистого воздуха омы­вает ее и несет над землей. Как в детстве, когда так лег­ко было перед рассветом взлететь над темной хатой и в светлеющей высоте коснуться первого утреннего об­лака.

Подняться, куда захочешь. Свободна! Услышать пле­щущий живой звук — гуси летят. Земля в ранах окопов и развалин погружена еще в стылую тень. А вверху, в предчувствии близкого солнца, идут клином птицы. Зна­чит, есть где-то озера с тихой водой, родники, не замут­ненные взрывами. Жива жизнь, чьи законы она исполня­ла, сколько хватило сил. Бросалась на помощь по перво­му зову, усмиряла боль, исправляла ошибки в тетрадях. Она не изменилась. Ничего у них не вышло. Это выше, выше их мучительства и мести.

Птицы пролетели.

Рассвет все медлит, оттягивая минуту, когда загре­мит отпираемый замок.

Вера Антоновна, еще не седая, 27-летняя, сидит на нарах у самой двери. Входит конвой, впереди полицай, он помахивает розовой бумажкой.

Встать, не показывая своей слабости, сойти босиком по каменным ступеням вниз и не почувствовать холода остывающей осенней земли. Глоток октябрьского возду­ха — как он горек и крепок! Только бы не упасть. Уви­деть быстро несущиеся тучи и яркий просвет с высоким белым облаком — совсем летним, прощальным...

Полицай подталкивает к крытой зеленой машине. За открытой дверцей — черный провал. Там хватит ме­ста многим. Ларису выводят следом, она озирается не­понимающе. У Кати испуганное лицо: «Казнь? Вот сей­час нас расстреляют?» Надо помочь ей хотя бы взгля­дом. Не расстреляют, Катя. Это душегубка.

Дальше не могу идти.

На нарах у мамы, под тюфяком, остался начатый дет­ский носочек. Молодая санитарка принесла тайком тол­стые деревянные спицы, чтобы человек учился заново двигать пальцами.

ДЕНЬ, КОТОРОГО НЕ БУДЕТ

Мамин голос окликнул меня: — Ты готова?

Давно, давно готова. Любимое белое пла­тье веселит глаза и ласкается к рукам, как живое. Новая замечательная шляпа примере­на и теперь ждет не дождется нашего перво­го выхода. Мне кажется, что туго переплетен­ная соломка пахнет солнцем, а накрахмален­ный сияющий мак на гибком стебле заранее нетерпеливо подрагивает в ожидании ветра. Или хотя бы маленького, малюсенького ветер­ка, чтобы можно было открывать и закрывать длинным лепестком черную серединку.

Эту шляпу с маками мама вчера долго вы­бирала мне в магазине. А потом попросила женщину за прилавком подвинуть ближе зер­кало:

—      Пусть девочка рассмотрит себя. Первая в жизни шляпа... У меня совсем большая дочь.

По детской привычке ищу ее ладонь, при­никаю лицом к тонкому рукаву и вдыхаю зна­комый родной запах. Будто сквозь зелень на­гретых за день деревьев чуть пробивается ды­хание крохотного цветка.

Мамина рука скользит по моим волосам, останавливается и вдруг быстро, прядь за прядью перебирает челку и забирает ее впра­во, открывая лоб.

—      Смотри, так лучше. Волосы отросли... Давай-ка не стричь их больше? К осени мож­но будет заплетать косички.

У меня будут косы.

Мы идем с мамой вдвоем гулять по городу.

Впереди целое лето, и не видно конца этим чудесным зеленым дням!

На улице я словно в первый раз вижу но­вые листья на старых липах. Какие они свет­лые, легкие, как блестят и упруго свиваются под ветром.

И как ровно круглится брусчатка мосто­вой, скатываясь к тротуару, как аккуратно пригнан камень к камню, клеточка к клеточ­ке. По ним перепрыгивают, гоняясь друг за другом, пятна тени и света. Мостовая шеве­лится, живет, она разноцветная...

Вот катит мальчишка-велосипедист с румя­ными щеками. Его неутомимые ноги в паруси­новых тапочках заняты педалями и колесами, а цепкие руки В) веснушках — рулем и звон­ком. Колеса крутятся, звонок заливается, и из всего этого непонятно как получается ра­дость. Смотришь на мальчишку, и хочется бе­жать вприпрыжку и смеяться неизвестно чему.

Нам навстречу идет мамина знакомая. Мы останавливаемся, и знакомая ласково накло­няется ко мне:

— Кто же тебе сшил такое красивое платье?

— Мама, — с готовностью объясняю я. А кто же еще может шить мне платья, поку­пать соломенные шляпы и причесывать по-но­вому? Знакомая отлично это знает, но рада моему ответу и смотрит добрыми глазами. Ей известно, откуда берется все хорошее. Она дружит с мамой и часто бывает у нас дома.

Мы стоим рядом с большой стеклянной витриной магазина. В ней отражаются улица, деревья, машины и как мы стоим втроем и разговариваем. Чуть-чуть поворачиваюсь, что­бы лучше все рассмотреть. Скоро я дорасту до маминого плеча.