Портрет матери

Всем классом мы ушли с уроков, когда за две улицы от школы, на старой городской площади у реки, приводили в исполнение приговор военного три­бунала. На открытых машинах подвезли к виселицам ка­рателей и преступников, фашистских генералов. Мне хо­рошо были видны их высокие фуражки с надменно вы­гнутыми тульями. Эти фуражки были еще оттуда, из то­го времени, где на людей устраивали облавы и расстре­ливали прямо на улицах каждого десятого.

Все остальное — зеленые «студебеккеры» с откры­тыми кузовами, молодые серьезные красноармейцы с автоматами, лица вокруг меня, — все это опровергало и навсегда вычеркивало из памяти города ужас оккупации.

Мне казалось, что даже приговоренные уже не могли представить, что это здесь, в Минске, они сами недавно приговаривали к смерти целые улицы и их непокорных жителей. Один генерал молился, ни на кого не глядя. Другой что-то выкрикивал бабьим голосом, и красные щеки его тряслись. Третий, в мундире эсэсовца, вгляды­вался в толпу с бессильной ненавистью попавшего в за­падню зверя: и укусил бы, да не достать.

Они все казались мне снизу большими, черными.

Я стояла, стиснутая со всех сторон. Нельзя было сде­лать ни шагу вперед, назад или в сторону. Люди молча­ли. Без злобы и без любопытства. Смотрели и молчали. И как ни страшно мне было, я тоже подняла глаза и за­ставила себя смотреть.

Мы не были зрителями. И палачей не было. Возмез­дие творилось самим этим молчанием огромной площа­ди, всего разрушенного города, а может, и мира. Свин­цовая тяжесть придавила книзу черных людей, и они прямо на глазах у меня стали уменьшаться, уменьшать­ся, исчезать. Пока не исчезли совсем.

Остались от них на снегу только странно выгнутые фуражки. Их побросали через борт машины и увезли.

Каждый раз, когда я вижу во сне маму — это бы­вает очень-очень редко, — словно продолжается давно начатое. Продолжается прямо с середины. В последний раз она была в ветхой кофте, разбитых туфлях, а лицо, как всегда, затворенное, замкнутое. Нельзя выдать, и мы обе знаем, что — наше ожидание. Вот-вот, еще со­всем немного, и мы увидимся, найдемся. А пока она все еще томится где-то, откуда нельзя свободно вый­ти. И оттого эти безмолвные встречи тайком и ее тем­ное платье. Она появляется тихо-тихо и проходит не­слышной походкой. Близко, но мимо. Никогда не по­дойдет, не скажет о себе, чего я жду услышать. Только тайные знаки и предчувствия остаются мне. И я их но­шу до следующего раза вместе с острым ощущением вины: за то, что она состарилась вдали от нас, измуче­на одиночеством, больна и мы не можем помочь.

— Надо забывать, —сказал мне летом 1977 года в западногерманском городе Варштайне молодой пере­водчик. Он работал с советской делегацией, собирал­ся сделать карьеру дипломата. — Если не забывают войну, бывает много ненависти.

— А если войну забывают, начинается новая — так говорили древние.

Ученый молодой человек, соединивший в своем об­разовании математику с лингвистикой, не стал спорить с древними. Только усмехнулся терпеливо (ох, уж эта русская прямолинейность!) и, попыхивая вишневой тру­бочкой, пустился в неторопливые рассуждения:

—      Жертвы были у всех, жертвы — это ничего не до­казывает. Ни один судья не рассудит, кому было тяже­лей. Не лучше ли оставить это, не мешать себе жить спокойно? Ездить, знакомиться, говорить друг с другом. Если у человека есть хоть один друг в чужой стране, он не захочет поднять оружие против нее. Все дело в этом. До второй мировой войны путешествовали только богатые люди, не так ли? А воевали другие...

Итак, станем туристами?.. Любопытными до все но­вых картин путешественниками. Чужими для всех стран­никами. И здесь хорошо, и там неплохо. Будем сколь­зить взглядом и чувствами по незнакомым лицам. Ли­стать, посмеиваясь про себя, чужие учебники истории: надо же, всю вторую мировую уложить в несколько абзацев про русский мороз, упрямство Гитлера и напрас­ные жертвы Германии. Слушать за чаем с пирожными о «бедном Круппе», который не любит женщин, а потому; увы, остался без наследников. Заводами его, представьте, правит акционерный совет, прибыль берет государство, а бедному одинокому старику выдают. Лишь две миллиона в год. Крохи, едва хватает на содержание ро­дового замка и виллы в горах.

Сочувственный голос, убаюкивающие интонации, чу­жой акцент почти неуловим. Меня неназойливо, но неотступно убеждают сосредоточиться на сиюминутном; отсечь мучительные тяжи, впасть в беспамятство.

Будто и не было никогда Ганниных детей с той горы под Смольницей и партизанского парада в расстрелян­ном Минске. А крупповская сталь не замешивала на че­ловеческой крови кирпичную пыль белорусских горо­дов. И розовая бумажка не плясала в руках тюрем­щика.

Забыть. Не задыхаться вдруг в случайном облачке газа от машины на перекрестке среди спокойно ожида­ющих людей. Не знать, что часть меня самой убили в душегубке. Не плакать от звука победных маршей Де­вятого мая...