Посмертные записки Пиквикского клуба В 2-х томах.

Когда он поднялся на площадку лестницы перед конторой Перкера, оставалось еще десять минут до прихода клерков, и мистер Пиквик коротал время, глядя в окно.

В это ясное октябрьское утро даже грязные старые дома как будто повеселели: пыльные окна, казалось, сверкали, когда на них падали солнечные лучи. Клерки один за другим стекались к подъездам и, взглянув на большие часы, ускоряли или замедляли шаг в зависимости от того, в котором часу открывались конторы. Те, чья контора открывалась в половине десятого, пускались вдруг чуть ли не рысью, а джентльмены, которым надлежало прийти к десяти, начинали шагать с аристократической медлительностью. Пробило десять, клерки развили небывалую скорость, и каждый из них, обливаясь потом, мчался быстрее, чем его предшественник. Со всех сторон доносился стук открывавшихся и захлопывавшихся дверей; словно по волшебству, во всех окнах появились головы; привратники заняли свои посты; прачки в стоптанных туфлях выбегали из контор; почтальон шнырял из дома в дом, и весь юридический улей загудел.

— Раненько к нам пожаловали, мистер Пиквик, — раздался голос за его спиной.

— А, мистер Лаутен! — отозвался сей джентльмен, оглянувшись и узнав старого знакомого.

— Довольно-таки жарко, — сказал Лаутен, вынимая из кармана брамовский ключ с затычкой, чтобы в него не забивалась пыль.

— Вы как будто разгорячились, — заметил мистер Пиквик, улыбаясь клерку, который был красен как рак.

— Я шел довольно быстро, — сообщил Лаутен. — Была половина десятого, когда я проходил по Полигону. Да это неважно, раз я пришел раньше его.

Утешившись таким соображением, мистер Лаутен извлек затычку из ключа, отпер дверь, снова вставил затычку и, спрятав брамовский ключ в карман, вынул из ящика письма, оставленные почтальоном. Затем он пригласил мистера Пиквика в контору. Здесь он в одно мгновение снял сюртук, надел поношенную куртку, которую достал из конторки, повесил шляпу, вытащил несколько листков толстой шероховатой бумаги, переложенных листами пропускной, и, заложив за ухо перо, с довольным видом потер руки.

— Ну-с, мистер Пиквик, — сказал он, — теперь у меня все в порядке. Рабочий костюм надет, бумага на столе… он может явиться хоть сейчас. Нет ли у вас понюшки табачку?

— Нет, — отвечал мистер Пиквик.

— Очень жаль, — заявил Лаутен, — а впрочем, не беда. Я мигом сбегаю и добуду бутылку содовой воды. Мистер Пиквик, вы ничего странного не замечаете в моих глазах?

Джентльмен, к коему был обращен этот вопрос, посмотрел в глаза мистеру Лаутену и сообщил, что не замечает в них ничего странного.

— Очень рад, — сказал Лаутен. — Вчера вечером мы здорово выпили в «Пне», и сегодня мне не по себе. Кстати, Перкер уже занялся вашим делом.

— Каким делом? — осведомился мистер Пиквик. — Судебными издержками миссис Бардл?

— Нет, не то, — отвечал Лаутен, — я говорю о том клиенте, чьи обязательства, по вашему поручению, мы выкупили по десяти шиллингов за фунт, чтобы освободить его из Флита и отправить в Демерару[161].

— А! Вы говорите о мистере Джингле! — воскликнул мистер Пиквик. — Ну, так как же?

— Все улажено, — сказал Лаутен, начиная чинить перо. — Ливерпульский агент сообщил, что вы оказали ему много услуг, пока не удалились от дел, и теперь он охотно берет его по вашей рекомендации.

— Отлично, — сказал мистер Пиквик. — Очень рад это слышать.

— А знаете ли, — продолжал Лаутен, поскабливая перо и готовясь сделать новый разрез, — тот, другой — совсем придурковатый парень!

— Какой другой?

— Да его слуга, приятель или как он там ему приходится. Да вы его знаете — Троттер.

— Вот как! — с улыбкой сказал мистер Пиквик. — А я всегда был как раз противоположного мнения о нем.

— Признаться, и я так же судил по первому впечатлению, — отозвался Лаутен. — Это доказывает, как легко обмануться. Как вам понравится — ведь он тоже едет в Демерару!

— Как! Он отказывается от того, что ему было здесь предложено? — удивился мистер Пиквик.

— Когда Перкер предложил ему восемнадцать шиллингов в неделю и посулил прибавку, если он будет хорошо себя вести, он и слушать не стал, — сообщил Лаутен. — Заявил, что хочет отправиться с тем, другим. Вдвоем они убедили Перкера написать второе письмо, и теперь ему подыскали место там же, где будет его приятель. Перкер говорит, что даже каторжник в Новом Южном Уэльсе может рассчитывать на лучшее место, если предстанет перед судом в новом платье.

— Безумный человек! — сказал мистер Пиквик, и глаза его сияли. — Безумный человек!

— О, это хуже безумия, это, знаете ли, какое-то раболепство, — отозвался Лаутен, с презрительной миной занимаясь своим пером. — Он говорит, что это его единственный друг и он к нему привязан и так далее, в том же духе. Ну что ж, дружба — дело хорошее; вот, например, в «Пне» все мы — друзья-приятели за нашим грогом, когда каждый сам за себя платит, но жертвовать своими интересами для другого — как бы не так! У человека должны быть только две привязанности: первая — к своей собственной особе, вторая — к женскому полу. Вот как я на это смотрю, ха-ха-ха!