Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

«Старые» («истинные»…. «настоящие»…) сефрийцы – это по большей части торговцы, профессионалы, землевладельцы или государственные служащие, иногда – все это в одном лице. И хотя они принадлежат ко всем классам, от крайне бедных до баснословно богатых, необычайно компактная городская элита (маленькая, узкая клика, членов которой можно пересчитать по пальцам), как это всегда и было, состоит только из них. В момент обретения независимости они составляли примерно треть мусульманского, еврейского и французского населения; сегодня они составляют примерно треть (более многочисленного) сельско-городского мусульманского населения. Большинство из них сейчас живут за пределами старого города. Средние классы – мелкие лавочники, мелкие клерки, ремонтники и т.п. – с сороковых годов начали переезжать в прямоугольные кварталы «новой медины», расположенные сразу за стеной и явно предназначенные специально для них, так что в старом городе остались только самые бедные (и традиционные базары226). Элита, давно осевшая в укромных семейных уголках частных кварталов, надежно защищенных воротами от шумного мира, не торопилась покидать старую медину, но начиная с шестидесятых годов практически все ее представители, большая часть которых относится к семи-восьми крупным местным семьям, постепенно перебрались в пригородные дома, оставшиеся от французов. От тех же французов они унаследовали муниципальную администрацию, укрепив свое экономическое положение и заняв по отношению к монархии позицию «королевской рати», во многом похожую на позицию notables indigènes

227, которую их отцы занимали по отношению к правительству протектората. Во время борьбы за независимость их хватка на какое-то время ослабла под властью выдвинувшихся националистических лидеров, в основном из мусульманской реформистской партии «Истикляль», но вскоре они вернули свое влияние, поскольку монархия, восстановив свое верховенство, заодно восстановила и их власть228

. Ко времени муниципальных выборов 1963 года они вернулись на свои места – те же люди, с теми же интересами, теми же ресурсами и тем же пониманием муданийя, арабо-исламского «городского стиля жизни».

«Новые» («посторонние»… «чужие»…) сефрийцы, которые хлынули в город в семидесятые и восьмидесятые годы и продолжают прибывать, начали селиться, как уже было сказано, по окраинам расширившейся новой медины в местах, где никто раньше не селился, потому что они были слишком каменистыми или овражистыми, либо, что еще более тревожит старых сефрийцев, в уэртах

(по-испански «сад») – орошаемых оливковых рощах, которые, эстетически обрамляя город и обеспечивая изрядную долю его дохода, на протяжении веков служили признаком его «оазисной» благословенности. Они не селились, как это часто делают сельские мигранты в больших городских поселениях на побережье – в Касабланке, Рабат-Сале, Танжере, Сафи, – в ветхих и временных bidonvilles229

, трущобах, состоящих из лачуг и навесов. Благодаря доходам от недавно проданных ферм и, что более важно, денежным переводам от родственников, работающих в Европе, они строили (или заказывали) монолитные дома городского типа из оштукатуренного камня – крупные сооружения, предназначенные для того, чтобы привлекать внимание и долго служить. Поэтому их появление в городе изменило не только его социальную текстуру. Как ни одно из предшествующих вторжений, оно изменило его атмосферу, дух, манеру, облик. Некогда «алмаз» в «райском саду», Сефру теперь превратился в разросшийся, неорганизованный, совсем не похожий на алмаз bourg230 – угрюмое французское словечко, которое теперь, похоже, знает каждый житель города.

Эта трансформация города из устойчивой городской целостности, омываемой потоком племен, в мешанину зданий, людей и социальных институтов обречена была в конечном итоге привести к политическому конфликту – даже в традиционалистской монархии, в целом нечувствительной к низовой политической жизни. Когда соотношение городского и сельского населения кардинально меняется, когда стоимость недвижимости в городе стремительно растет, когда в большинстве домов нет водопровода, канализации, электричества или нормальных подъездных дорог и когда в экономику, в которой быстро увеличивается доля безработных (как здесь говорят: «тех, кто стоит у стены»), вливаются большие суммы денег в виде переводов из-за границы, сложившаяся структура власти – сколь бы долго она ни существовала, сколь бы сплоченной она ни была и сколь бы сильно она ни поддерживалась центральной властью – начинает давать сбой.