Постправда: Знание как борьба за власть

Представление об «экзистенциальном риске» определяется возможностью крайне невероятного события, которое, случись оно, повлечет абсолютно катастрофические последствия для самого существования человека. Таким образом, высокая цена такого результата психологически уравновешивает низкую вероятность. Это немного похоже на пари Паскаля, в котором возможные негативные последствия неверия в Бога, то есть вечное проклятие, рационально принуждают верить в Бога, несмотря на инстинктивное сомнение в том, что он существует. Философ-трансгуманист из Оксфорда Ник Бостром [Bostrom, 2015; Бостром, 2016] популяризировал выражение «экзистенциальный риск», рассматривая его в контексте развития вычислительных мощностей, которые могут превзойти нашу способность их контролировать. Однако в этой линии рассуждения недооцениваются и слабость, и сила человеческого интеллекта. С одной стороны, мы не настолько сильны, чтобы создать «оружие массового поражения», как бы его ни определять, которое могло бы уничтожить все человечество в целом; с другой – мы не настолько слабы, чтобы не могли восстановиться после любых ошибок в проектировании или суждении, которые можно совершить в жизненном мире человека при нормальном развитии науки и технологии. В этом контексте форсированное правление выступает средством от пораженчества нашего вида, пример которого явлен пропагандой экзистенциального риска.

Когда военная история пишется с высоты прожитых лет, довольно часто можно прийти к идее форсированного правления. Например, тем, кто хочет, чтобы победители оставались победителями, а проигравшие – проигравшими, неприятно узнать, что поражение во Второй мировой войне принесло Западной Германии и Японии настолько большую пользу, что к 1960-м годам эти страны вошли в число глобальных социально-экономических лидеров. Тем не менее, когда раны со временем немного затягиваются, такое развитие событий обычно начинают считать благоприятным, пусть даже сами условия этого исторического развития подобными быть признаны не могут. Более того, все большая экономическая рационализация военного дела, начавшаяся со Второй мировой войны, сместила горизонт форсированного правления с ретроспективного взгляда к прогностическому. В самом деле, в наши времена наблюдается развитие частных и корпоративных инвесторов, которые стремятся извлечь выгоду из крупных катастроф – как природных, так и рукотворных. Пример этой тенденции – компания Halliburton, специализирующаяся на инфраструктурных проектах в нефтеносных регионах, которые периодически нуждаются в реконструкции именно потому, что там часто бывают военные конфликты. Можно возмущаться выгодными условиями контрактов и авантюризмом этой компании, но согласимся с тем, что она тоже занимается форсированным правлением, пусть и с эгоистическими целями.

За этой относительно оптимистичной установкой по отношению к потенциальным выгодам катастрофы скрывается спорная идея, утверждающая, что компетенции, связанные с творчеством и разрушением, фундаментально схожи, или, если повторить непритязательную остроту Иосифа Сталина, «не разбив яиц, не приготовишь омлет». В 1940-х годах эта мысль приобрела более ясные очертания, в том числе благодаря популяризованному Шумпетером [Schumpeter, 1942; Шумпетер, 1995] понятию «созидательного разрушения», выражающему ключевой смысл предпринимательской инновации и саму энергию беспрестанного омоложения капитализма благодаря созданию новых рынков на основе старых. (Четвертью века ранее Шумпетер ввел это представление в контексте транспортной революции Форда.) Но эта мысль о связи творчества и разрушения была намного убедительнее прояснена Дж. Робертом Оппенгеймером, которому, когда он присутствовал при первом взрыве атомной бомбы, вспомнилось индуистское божество Шива, «создатель и разрушитель миров», и эта фраза до сих пор остается самым ярким и точным описанием ядерной энергии.