Постправда: Знание как борьба за власть

Но мой тезис с самого начала может быть признан спорным и контринтуитивным. В конце концов, военный и промышленный сектора общества обычно изображаются в качестве факторов, которые тормозят или же искажают чистое академическое исследование. Однако такая картина во многом неверна, хотя она и определяла рассказы историков о развитии наук. Она привела к пренебрежению тем, что руководитель программ Национального научного фонда США Дональд Стоукс [Stokes, 1997] назвал «квадрантом Пастера», то есть фундаментальными исследованиями, ориентированными на применение, среди которых важные интеллектуальные прорывы, оказывающиеся результатом работы с крупномасштабными или же долгосрочными практическими проблемами. Здесь как раз и скрывается повестка постистинностного исследования, которая открыто выступает против обычного порядка академии.

Выражение «квадрант Пастера» напоминает нам, что бессмертные достижения Луи Пастера в том, что ныне называется микробиологией, требовали интеграции знаний из разных академических областей, что обычно влекло критику одной или нескольких из их фундаментальных посылок. Как показывает затяжная «франко-прусская война» Пастера с Робертом Кохом, его работы помогли решить важные практические проблемы, связанные с государственными интересами в области торговли и войны. Конечно, сегодня академия считает их по самой своей природе «биомедицинскими». В данном случае нормативный термин «заболевание» выступает своего рода передаточным звеном, позволяющим перевести результаты Пастера из области «прикладных» исследований в фундаментальные, так что его первоначальные попытки преградить путь бактериям, чтобы они не подрывали шелковую, молочную, винную и пивную промышленность и не уничтожали войска на фронте, считаются настоящими «научными открытиями», сделанными в биологии и медицине как в отдельных дисциплинах.

Несмотря на академическую кооптацию работ Пастера, исходная мысль Стоукса не теряет своего значения. Основная эпистемологическая интуиция состоит в том, что устойчивость глубинных практических проблем (то есть связанных с человеческим существованием как таковым, причем не исчезающих со временем и не решаемых путем случайного перебора вариантов) в основном обусловлена относительно плохой организацией научного знания, которое в своем обычном состоянии не позволяет провести нужные связи, а вовсе не с какими-то тайнами в самой реальности. Именно в этом смысле то, что я позже буду называть «военно-промышленной волей к знанию», служит контрмерой по отношению к эпистемическим недостаткам академической свободы.

В работах по библиотечному делу и науке об информации показывается, что неспособность академических ученых провести необходимые связи между собственными трудами, позволяющие извлечь из них максимальную выгоду, приводит к значительному объему «нераскрытого публичного знания» [Swanson, 1986]. Это выражение первоначально указывало на способность специалиста по библиотечному делу прочесть и сопоставить работы из двух когнитивно родственных областей, друг друга обычно игнорирующих, чтобы предложить убедительную гипотезу решения давней медицинской проблемы, – и все это без получения исследовательского гранта на переизобретение того, что и так уже известно, хотя и в неявной форме, нужно лишь озаботиться поисками этих знаний [Fuller, 2016a, ch. 3]. Такая ситуация находит отражение в хорошо известном факте: во всех областях преобладающий объем внимания уделяется относительно небольшой доле научной литературы в каждом конкретном поле, примерно в той же пропорции, которая была представлена «принципом 80/20» Парето, согласно которому 80% реальных следствий обусловлено 20% доступных причин. Это положение можно понимать по-разному, а сам Парето считал, что оно может применяться в самых разных сферах. По крайней мере, как мы вскоре увидим, оно может пониматься как в львиных, так и в лисьих категориях.