Постправда: Знание как борьба за власть

Все эти шаги к «демаркации» науки, как их называют философы, способствовали ее кастомизации, позволив людям, придерживающимся разных мировоззрений, в любой момент определять свою публичную эпистемическую позицию с прицелом на ее улучшение. Однако историю эту часто излагают под иным углом зрения, поскольку авторитетные интерпретаторы научного метода в последние 150 лет обычно подавали себя в качестве профессионального научного сообщества, а не нейтрального судебного органа. В самом деле, если учесть довольно презрительное отношение Бэкона к схоластам, вряд ли он сам приветствовал бы похожие на гильдии научные дисциплины, которые в современный период перехватили контроль над наукой. Однако, с точки зрения Бэкона, искупительной чертой институциализации науки, произошедшей за последние два столетия, могла бы стать роль университетского преподавания в рассеивании эпистемического преимущества, накопленного академиками, погруженными в оригинальные исследования или же потратившими годы на углубленное обучение.

Эта институциональная инновация, связываемая с Гумбольдтом, была нацелена именно на то, чтобы позволить новому поколению исследователей войти в научную дисциплину при относительно равных правилах игры, заставив практикующих ученых публично объяснять (в учебной аудитории) то, как их собственные работы следуют «первым принципам», ставшим таковыми в педагогике их дисциплины. Я сравнивал этот процесс с шумпетерианским «созидательным разрушением» [Fuller, 2009, ch. 1]. Если говорить в более современных категориях, мы могли бы представить гумбольдтовское требование переноса исследований и академической учености в учебную аудиторию в качестве способа периодической перезагрузки эпистемического мейнфрейма академии. Перенос закрепляет ощущение темпоральной демократии, при которой факт позднего рождения не может быть структурным недостатком. В прошлом эта проблема решалась двумя способами: либо каждое поколение училось, повторяя классику прошлого (например, древнекитайские чиновники, которые заучивали конфуцианский корпус), либо же у конкретного индивида имелось достаточно времени, чтобы на досуге пройти заново всю историческую траекторию выбранного им исследовательского поля, прежде чем сделать какой-то оригинальный вклад (случай Дарвина). Одна стратегия полностью останавливала эпистемический прогресс, тогда как другая превращала его в случайное следствие унаследованной привилегии.

В противоположность этим двум контрпродуктивным средствам развития знания, требование обкатки новых идей в студенческой аудитории позволяет спроектировать «решающий опыт» в смысле Бэкона, в ходе которого проверяется то, что можно было бы назвать, вспомнив великого французского политического теоретика послевоенного периода Бертрана де Жувенеля, их футурибельностью. Она сама представляет собой специфическую темпоральную версию того, что философ науки Нельсон Гудмен [Goodman, 1955] первоначально называл «проецируемостью», имея в виду процесс отсеивания зерен от плевел, в котором рассматривается, какие качества современных знаний стоит передать дальше, чтобы они послужили отправным пунктом для следующего поколения, а какие являются всего лишь артефактами первоначального открытия или актуальной пропаганды знаний. Следовательно, «футурибельность» может считаться способом отслеживания истины во времени.