Постправда: Знание как борьба за власть

Кроме того, различие заказчика и потребителя позволяет индивиду приобрести эпистемический авторитет, расширяя спектр вариантов, доступных другим, вместо того чтобы навязывать им определенное мировоззрение. В этом отношении в той прославившей Макса Вебера знаменитой апологии свободы исследования, предоставленной и академическим ученым, и студентам, лектору отводится роль интеллектуального розничного торговца. Его следует уважать в основном за предлагаемый им ассортимент привлекательных эпистемических товаров, соблазняющий студентов, заставляющий их выносить суждения о вопросах, о которых в ином случае они могли бы и не задуматься. Наконец, различие заказчика и потребителя создает возможности для внутреннего испытания веры, из которого индивид должен выйти в каком-то смысле более сильным. Я говорю «в каком-то смысле», поскольку могут последовать разные реакции, включая следующие: а) заказчик обращается в потребителя (который в прошлом мог считаться позицией, занимаемой по умолчанию), б) заказчик получает иммунитет от роли потребителя (например, креационист, который соглашается по крайней мере с некоторыми доказательствами эволюции, но при этом может ограничить их влияние на свое мировоззрение или даже дать им креационистскую интерпретацию); в) у заказчика может сложиться более четкое понимание его отказа от потребления (то есть когнитивная значимость сопротивления искушению).

В эпоху протнауки демократизация науки сталкивается с тремя специфическими политэкономическими проблемами, способными извратить ход исследования.

1. Наука начинает оцениваться в тех же категориях бухгалтерской отчетности, что и другие крупные общественные и частные предприятия. Это может привести к существенному сдвигу в том, что считать издержками и прибылями научного исследования. Например, наука обычно оценивается по истечении значительного срока, что позволяет не учитывать альтернативные издержки и побочный ущерб. Так, существенная первоначальная инвестиция, которая отняла ресурсы у каких-то иных альтернатив, часто расценивается в качестве общей выгоды, поскольку такой инвестиции дается достаточно времени, позволяющего вступить во взаимодействие с другими инвестициями, чтобы произвести ценный результат. Кроме того, любой ущерб, причиняемый в этом процессе, считается устранимым, то есть не признается неизбежным качеством данной стратегии инвестирования. Эта абстрактная схема достаточно точно отображает историю исследований в ядерной физике начиная с 1930-х годов. Но даже в тех случаях, когда небольшие первоначальные вложения со временем приводили к значительным прибылям – как в случае работ Ньютона, возымевших действие благодаря промышленной революции, или же работ Майкла Фарадея, оказавших влияние в силу электрификации всей планеты, – эти результаты, возможно, были сверхдетерминированы, то есть, даже если бы работ самих Ньютона или Фарадея не было, прибыли все равно были бы получены, хотя и другими средствами. В этом случае можно задаться вопросом: в какой мере конкретная научная теория или исследовательская программа необходима для «прогресса» в широчайшем социологическом смысле этого слова?

2. Идея науки как общественного блага представлялась наиболее убедительной в контексте кейнсианской логики, в которой прибыли от научного знания рассматриваются в качестве «эффектов мультипликатора», получаемых из относительно ограниченной первоначальной инвестиции. Так, в период расцвета государства всеобщего благосостояния все налогоплательщики субсидировали университеты, в которых училось не более 10–20% когорты поколения. Предполагалось, что через поколение или даже раньше эти немногочисленные счастливчики сделают открытия, создадут фирмы или откроют деловые возможности, которые будут полезны для каждого члена общества. Однако, когда ожидается, что каждый отучится в университете, чтобы получить диплом, налоги начинают расти, а терпение истощается, за этим неизбежно наступают фрустрация и разочарование. Кроме того, ожидание того, что университеты фактически будут играть роль контролеров рынка рабочей силы, означает, что они не только отдали свою автономию тем, чей успех зависит от краткосрочной адаптации к рынку (то есть работодателям), но и сигнализировали учителям начальной и средней школы, что любые пробелы, с которыми они не смогли в полной мере разобраться, все равно будут исправлены на уровне университета, то есть на третьем образовательном этаже. Результатом стал процесс «обвала дипломов», из-за которого для приобретения сравнительного преимущества на рынке труда стало требоваться все больше академических степеней и сертификатов [Wolf, 2001].