Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Теперь перед Щусевым встала задача: все, что он видел в камне, переувидеть в дереве. Но делать нечего, скрепя сердце сел за работу. Главное, что не надо менять ни силуэт, ни формы, а лишь перевести гранит и лабрадор в доски и брусья. Лишь! Тоска зеленая!

Вот именно, что зеленая. Красное и черное на деревяшку не ляжет. И он переменил изначальный замысел, принял решение окрасить мавзолей в единую краску – оливковую. Которая на солнце выглядела бы желтее, радостнее, а в сумерках и в пасмурный день становилась угрюмо-зеленой.

В поисках замены каменной монументальности Алексей Викторович вспомнил, как выглядят окованные старинные сундуки, ларцы и двери, призванные выдержать натиск и удары. Хотя бы так. Для скрепления деревянных конструкций он заказал гвозди с большими шляпками пирамидальной формы.

Вскоре начались работы. Времени теперь – месяц. Куда больше, чем раньше, к тому же и крипта готова, лишь подремонтировать, торопиться некуда.

Открытие наметили на Первомай. И строительство второго мавзолея не отпечаталось в душе архитектора, как та январская морозная спешка, когда пан или пропал. Апрель выдался холодный, но все-таки это тебе не ледяная стужа. Строители работали в ватных фуфайках, именуемых телогрейками, в шапках-ушанках, но с ушами, поднятыми и завязанными на макушке, и без рукавиц.

Красин весьма уважительно руководил действиями Щусева и всегда внимал его советам. Когда стали двигать белого гиганта, тот раскололся на три части и в буквальном смысле слова упал в грязь лицом.

– Может, к чертям его? – предложил Алексей Викторович. – Рядом с мавзолеем он совсем нелепо смотрится, будто радуется смерти Ленина.

– Да к чертям, конечно, – согласился Леонид Борисович. – Моя жена давно уже это сказала.

Красин в повторном браке обрел счастье, недавно родилась дочь, и он назвал ее так же, как вторую жену, Томочкой. А молодая жена, на четверть века его моложе, художница Тамара Владимировна Миклашевская, работала в горьковской комиссии по сохранению художественных ценностей и целиком поддерживала Щусева, считавшего, что в центре Москвы нет места для своевольной скульптуры и экспериментального зодчества.

И восторженный истукан исчез с Красной площади, остался коненковский папуас в одиночестве, но он не мешал, да и вскоре мавзолей его скроет от глаз.

Выделенную для строительства площадку размером двести метров в длину и пятьдесят метров в ширину, от башни до трамвайного пути, окружили забором, за которым с утра начинались веселый перестук молотков и топоров, визги пилы, матерщина рабочих. Впрочем, довольно редкая – работа двигалась исправно, материалы поставлялись бесперебойно, никто не психовал.

К Первомаю второй деревянный мавзолей построили, огородили чугунной решеткой. Повелитель камней смотрел на него и не радовался. Не то! В сравнении с могучим Кремлем – убожество. Как правильно тогда сказал Ярославский, тритатушки-тритата. Или уж тогда весь Кремль сделать бревенчатым.

Первого мая мавзолей открыли, но только в качестве трибуны. Народу объяснили газетно, что работы по бальзамированию тела продолжаются.

Щусев обязан был присутствовать и явился с женой и Мишей. Их пропустили внутрь шестиугольного сквера, где семейство затерялось в толпе жен и детей партийной элиты.

День стоял погожий и теплый, на трибуны поднимались все те, кого не так давно Алексей Викторович лицезрел в зале заседаний Совнаркома, и он, показывая на каждого, говорил Мане и Мише:

– Это Рыков. Это Каменев. Это Калинин. – И так далее.

Когда весь в белом появился Троцкий, идущий следом за ним Сталин, тоже в белом френче, его окликнул и что-то сказал. Тот пожал плечами и развел руками.

– Это он ему: куда, мол, ты же был против, – пояснил со смехом Алексей Викторович. – А тот ему: куда теперь деваться, если Щусев ваш эту деревяшку отгрохал.

– А что, хорошая деревяшка, – засмеялся Миша.

– Даже можно подумать, каменная, – желая сделать мужу приятное, добавила Мария Викентьевна.

– Конечно, это после того, как в несколько слоев лаком покрыли, – вздохнул Щусев.

Сталин, смеясь, попридержал Троцкого и первым поднялся на правую трибуну. Троцкий намеренно взбежал на левую.

– Вот, оказывается, для чего ты сделал разные, – шепнула жена в ухо мужу.

Правая трибуна получилась гораздо многочисленнее левой. На ней, кроме Сталина, стояли Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Калинин, Ворошилов, Красин, приветливо помахавший Алексею Викторовичу. На левой – Троцкий, Пятаков, Радек и какие-то неизвестные Щусеву люди.

Резко затрубили духовые оркестры, Мария Викентьевна вздрогнула и наотмашь перекрестилась.

– Эх, Манюня! – засмеялся муж. – А кабы взрывчаткой бабахнули?

По площади парадом пошли войска, впереди несли знамя, прославляющее Третий Интернационал, ибо и праздник с недавних пор назывался Днем Интернационала. Прошествовала рота в противогазах. Проскакали конники, впереди всех – бравый Фрунзе и усатый Буденный. Проехали тачанки. За ними – трофейные британские танки.

– Ух ты! Вот чудища! – ликовал Миша.