Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Щусевы уселись на скамейке напротив дома, где родился Герцен, а теперь размещался Союз писателей. Глава семейства продолжил свой рассказ о гимназической поре.

Одиннадцати- и двенадцатилетние мальчики, в соответствии с особенностями возраста созревания, начинали дерзить учителям, в чем он иногда участвовал, а в другой раз противился. Закон Божий вел вечно виноватый от легкого похмелья священник отец Сильвестр. Смешной. На шалости он взирал так, будто несет за них личную ответственность и вину перед Богом, и ждал, что Бог накажет не шалунов, а его – законоучителя Кульчицкого. Был такой смешной случай. После лекции о значении девятого члена Символа веры Кульчицкий спросил:

– Учащийся Репейников, как вы объясняете, что Церковь есть одновременно тело Христово, сказавшего: «Я есмь лоза, а вы – ветви»? Что значит толкование о том, что христиане образуют в Церкви тело Христово, а порознь – члены?

Репейников был знаменитый шалун.

– Думаю, отче Сильвестре, сие означает, что порознь все мы – известные члены. А когда идем в церковь молиться и молимся по-настоящему, то про свои члены забываем.

Все дружно захохотали, законоучитель виновато заморгал глазками, а Щусеву его стало жалко. Зачем так издеваться? Он подошел и рявкнул:

– Слушай, Репейников, еще одно такое толкование, и ты про свой член навсегда забудешь, потому что я тебе его с корнем вырву.

А отец Сильвестр не на шутку испугался:

– Ой-ой, не надо! А вы, Репейников, и впрямь старайтесь не высказывать подобные еретические мысли.

Щусев от рассказанного воспоминания расхохотался, жена смутилась, а сын, посмотрев на мать, тоже не стал смеяться.

– Что? Скабрезно? Ладно, больше не буду, – виновато пробасил Алексей Викторович и продолжил воспоминания.

Русский язык у них в гимназии преподавал поначалу Александр Иванович Воскресенский; маленький, горбатенький, он так любил стихи, что, читая их, плакал. С пятого класса стал вести немец Будде, этому как раз нравилось, когда ученики, балуясь, вносили что-то свое, считал это определенной степенью самостоятельности в развитии. Когда всем задали выучить пушкинскую «Песнь о вещем Олеге», отличился Щусев:

– Как ныне собирает свои вещи Олег пойти продавать по базарам.

– Что-что? Собирает свои вещи? Продавать по базарам? – рассмеялся Евгений Федорович. – Остроумно! Только давайте теперь заново и без ёры.

Щусев стал читать с начала, сбился, строфу «Вот едет могучий Олег со двора» вовсе пропустил, и Евгений Федорович подытожил:

– За знание стиха три, за остроумие пять, в совокупности четверка. Садитесь, Щусев.

Если русский язык вел немец, то логично, чтобы немецкий вел русский. Однако и тут преподавал выходец из Германии – Генрих Иоганнович Фот. За незнание языка драл три шкуры, но при этом умел так все объяснять, что большинством гимназистов быстро схватывалось трудное немецкое наречие.

– Ихь хабе цвай бабе, – дерзил неугомонный Репейников.

– Первые три слова произнесены верно, – с улыбкой кивал немец. – В третьем же допущена ошибка, ибо во множественном числе должно быть не бабе, а бабен. А еще точнее – фрауен.

Языков изучалось много. Почему-то считалось, что образованный человек обязан легко перескакивать с французского на немецкий и обратно. Французский преподавал Леонтий Викентьевич Буницкий, к фамилии которого Репейников за глаза неизменно приставлял букву «е». Но Щусев его и тут пресек:

– Слушай, Репей, кончай, а! Леонтий – душа-человек. Мне казалось, я это лягушачье франсе никогда не выучу, а, однако, с его помощью уже неплохо квакаю.

Репейников и Щусев пикировались, но враждовали не сильно. Алексей его время от времени ставил на место, но в играх участвовали на равных.

Историю и географию преподавал Яков Никифорович Баскевич, человек с огромной головой на тщедушном теле. Всем нравился малюсенький голубой глобус в золотой оправе, который он носил поверх пузика на цепочке в виде брелока. Алексей так понимал: это символизирует, что история неразрывно связана с географией. Вот этот Баскевич позволял себе грубости, сравнивая, к примеру, вулканы с тем, как человек отправляет свои естественные потребности, выпуская сначала газы, а потом все остальное. Но при этом на его уроках никто не позволял себе дерзостей, ибо он сам мог над кем угодно так пошутить, что впредь не захочешь баловаться.

Историю полагалось учить по Иловайскому, но Яков Никифорович предпочитал учебник Белларминова, еще более скучный. За это его невзлюбили, а в особенности еще и потому, что как раз вышли увлекательнейшие книги Вильгельма Вегнера «Рим» и «Эллада», гораздо яснее рассказывающие об античности.

Однажды Щусев решил поиздеваться над большеголовым Баскевичем:

– Я читал, что у Перикла была голова, похожая на луковицу наших храмов, за что его звали лукоголовым, это правда?

Все не преминули злорадно рассмеяться. Не моргнув глазом, Яков Никифорович ответил:

– Уж лучше быть лукоголовым, чем тупоголовым, у которого не мозги, а горе луковое. Или когда вместо головы фундул. У великих людей иной раз случаются недостатки во внешности, но быть подобными им даже в недостатках – весьма почетно.