– И знаете, я вам благодарен. Ведь именно тогда я понял, что ищу, что хочу найти свой стиль. Вы, дорогой и любимый мной человек, тогда, уж простите меня, старика, за столь грозные слова о вас, любили не стили, а стилизации. А я искал стиль, свой собственный, в котором воплотилась бы вся моя творческая сила. Стиль есть моя вера, стилизация же – это вера, но чья-то. За ней можно хорошо спрятать отсутствие своей собственной веры.
Выражение лица архитектора стало каменным. Он отодвинулся от стола и сложил руки на груди. В прекрасных, с золотым шитьем, халатах академик был похож на архаичного эмира, готового дать распоряжение об отсечении головы бунтовщику. Ужалив глазами собеседника, Щусев произнес:
Художник рассмеялся, следом за ним и зодчий. Отхохотавшись, Михаил Васильевич, протирая глаза от выступивших слез, погрозил пальцем в воздухе непонятно кому.
– Ай да Шекспир, ай да сукин сын! – Михаил Васильевич был явно доволен. – Двадцать первый сонет.
Вдруг Нестеров резко стал серьезным.
– Конечно, у вас появился свой стиль. Особый, щусевский. Такого архитектора-философа в камне ни до вас, ни после вас не было и не будет. Разумеется, будут другие, но не такие, как вы.
– И не дай Бог, чтобы они стилизовались под Щусева. – Хозяин дома не дал договорить мысль художнику, тот в ответ лишь лукаво подмигнул.
Задумчиво помолчав, Щусев произнес:
– А вот по поводу Мавзолея вы тогда зря мне грозились руки не подавать.
Москву жгли морозы. Жутко не хотелось вылезать из натопленного дома, но надо.
– Одевайся теплее, Алеша, – хлопотала жена. – Ну что ты как маленький! Ты видел, что на улице творится? Надевай шубу, а не пальто, и ушанку, а не пирожок свой. Пятьдесят лет, а все франтишься. Валенки, валенки! Ну, как хочешь, упрямец. Заболеть хочешь, болей!
И, не послушав Марии Викентьевны, Алексей Викторович зашагал по Гагаринскому переулку в изящных сапожках, элегантном пальто из черного драпа с каракулевым воротником и пыжиковой шапке, которую раньше москвичи называли гоголем, в просторечье пирожком, а советские щеголи предпочитали красивое название «амбассадор». Но одними названиями не согреешься, даже самыми эффектными, и упрямый академик быстро понял, что зря не послушался жену. Амбассадор не прикрывал мочки ушей, пальто пронизывало холодом, а ноги быстро заявили, что готовы отвалиться.
Вернуться? Но сегодня он хотел выглядеть подтянутым и моложавым, что не подразумевает валенки, шубу и треух.
Впереди светился на морозном солнце купол Христа Спасителя, но его золото не грело, а лишь помогало стуже своим холодным сиянием. Наконец, дойдя быстрым шагом до белоснежного творения Тона, которое Алексей Викторович недолюбливал, он поймал средство передвижения и запрыгнул в санки, за которые извозчик заломил тройную цену ввиду столь лютой стужи. А, плевать!
– Однако и знойко нынче! – крякнул возница, дабы лишний раз показать, как ему тяжело катать москвичей на таком морозе. – А что там за съезд у вас в Благородном собрании?
– Съезд советов, – буркнул Щусев, с трудом отогреваясь.