Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Щусев хмуро подумал и снова напялил на себя бухарский халат.

– Я, стало быть, хан ордынский… – пробормотал он. – А если, кроме вашего, не останется моих портретов, прикажете так и войти в историю в виде этакого восточного деспота?

– Вас же писали.

– Кто? Эти бездари? Человек в костюме и галстуке с лицом, похожим на архитектора Щусева? Увольте, любезнейший Михаил Васильевич, этот официоз в истории живописи не останется.

– Позвольте, а Кустодиев! У него-то ваш портрет очень хорош.

– Ваша правда. Как-то я про него забыл. Кустодиевский портрет очень хорош. Но и на нем я официален.

– Да откуда нам знать, что останется, что не останется? Делать надо свою работу исправно, а уж история рассудит, что оставить, а что нет. – Нестеров продолжал работать, хотя и не с таким жаром, как до речи Молотова. – А рисовать, и вообще творить, надо, лишь открыв очи сердечные.

Б. М. Кустодиев

Портрет А. В. Щусева

1917

[ГТГ]

– Очи сердечные… Это вы хорошо сказали. Только у иных нет ни очей сердечных, ни самого сердца.

– Многие сегодня, узнав о войне, слезами умылись. Особенно у кого парни в армии или призывного возраста. Вашим призыв не грозит.

– Сколько раз мы цапались, а сыновей в честь друг друга назвали, – улыбнулся Щусев, но тотчас нахмурился. – Как там Алексей?

– Все хуже и хуже, – вздохнул Нестеров. – Десятилетие за десятилетием человечество борется с чахоткой, а никак побороть не может! Алексей Викторович, давайте вы будете говорить, а я по своей стародавней привычке молча работать.

Щусев умолк, понимая, что не надо было спрашивать о здоровье сына Михаила Васильевича, названного в его честь Алексеем. Следует поскорее сменить тему.

– М-да… Простите меня, что я тогда в Марфо-Мариинской напортачил. Доверился этому дураку, а в итоге у вас такая работа псу под хвост!

– Вы даже представить не можете, как я был зол! – Нестеров отошел от портрета на пару шагов назад. – Да что там зол! Хуже! Обескуражен! Храм – да, получился гениальный, в том ваша главная заслуга. Но в тот момент…

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

– Путь ко Христу обычно тернист. – Нельзя было понять, сказал это Щусев с иронией или на полном серьезе.

– Еще как тернист…. Прихожу я в один из дней, взбираюсь на леса и вижу черные нарывы. Осторожно провожу пальцем по ним. Они протыкаются, и выползает черная слизь. – Лицо художника накрыло отвращение.

Щусев сокрушенно покачал головой. Жгучий стыд за тот свой давний грех пронзил все его существо.

– Вы понимаете, каково было мое состояние, Алексей Викторович? – Нестеров снял черную шапочку, достал из кармана платок и промокнул лысину.

– Воображаю. – Щусев кинул взгляд на художника и тотчас стыдливо отвел его.

Нестеров нахлобучил шапочку и сел в кресло, сложив в замок на коленях пальцы, крупные и узловатые.

Видя, что Михаил Васильевич взволнован, хозяин встал с места и в халатах, полы которых покорно легли на пол, прошел к двери:

– Душа моя, можно нам сюда чаю?

– Я смотрю на свою картину «Путь к Христу» и думаю, другого выхода нет, как чистить стену, перегрунтовывать и писать заново, – продолжал вспоминать страшное событие Нестеров.

Щусев, отходя от двери, посмотрел на свой портрет. На него оттуда глянул еще совсем сырой он сам. Да, предстоит старому мастеру не один день потрудиться над этим полотном.

– Но главное мучило: что я скажу великой княгине? Я ведь ей на днях должен был показывать картину. А тут эти черви…

Вместе с чаем домработница по указанию Марии Викентьевны доставила и графинчик коньяка.

– Это правильное решение, – сказал Щусев. – Михаил Васильевич, пожалуй, достаточно на сегодня.

– Пожалуй, – согласился живописец.

Гость, в отличие от хозяина, коньяк сначала чуть пригубил, а затем выпил за три раза крохотную рюмку, в которой и было-то напитка на три-четыре глотка. Щусев же со всей присущей ему широтой натуры махнул подряд две рюмки, закусил сырокопченой колбаской, каспийской сельдью с луком. Решил еще покаяться:

– Стены-то под роспись, конечно же, должен был подготовить я. Но так вышло, что поручил это сделать подрядчику, как потом выяснилось, прохиндею. Каюсь, я плохо знал этого временного работника. А он, видимо, взял масло подешевле.

– Да оно испорченное было! – Художник мрачно посмотрел на Щусева и откинулся на спинку кресла.

Алексей Викторович как раз в тот момент намазывал сливочное масло на хлеб и невольно поднес к носу масленку.

– А это хорошее, – усмехнулся он. – Люблю незамысловатую еду, – он с вожделением посмотрел на бутерброд. – Хотя… Знаете, Михаил Васильевич, когда я был в Париже в первый свой приезд, однажды зашел в ресторанчик на Монмартре, там мне подали суп из лягушек, и, верите, понравилось!

– Охотно верю, принимая во внимание вашу беспечность!

– Да, помню, вы когда-то именовали ее очаровательной. Очаровательная беспечность. – Щусев улыбнулся. – Как я тогда желал, чтобы «Путь к Христу» прошел свой путь и во второй раз уж состоялся!