Повесть о Зое и Шуре

Не только меня радует весна: чаще видишь улыбку на лицах встречных, ярче глаза, громче, оживленнее звучат голоса.

- ...у Кордовы республиканцы успешно наступают, - ловлю я обрывок фразы.

- А в провинции Эстремадура...

Да, Испания сейчас у всех в сердце и на устах, мысль о ней владеет нами.

Крылатые слова Долорес Ибаррури: "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях" - облетели весь мир, запали в душу каждому честному человеку.

Поутру, едва проснувшись, Зоя бежит к почтовому ящику за газетой: что сегодня на фронтах Испании?

А Шура?.. Неполные тринадцать лет - вот что мучает его, вот что не дает сейчас же, немедля, оказаться под Мадридом. Каждый вечер он возвращается к этому разговору: то он прочитал в газете о девочке, которая храбро сражается в рядах республиканцев, то слышал по радио об испанском юноше, которого родные не отпускали на фронт, а он все-таки пошел.

- ...и таким молодцом оказался! Один раз фашистский снаряд разорвал их окоп и разбил противотанковую пушку. А этот парень - Эмутерио Корнехо его зовут - схватил гранату и как выскочит из окопа! Побежал навстречу танкам и как кинет гранату в танк!.. Она разорвалась под гусеницей, танк так и завертелся на одном месте! Тут другие подтащили ящик с гранатами. Корнехо стал кидать одну за другой. Смотрят - второй танк свалился набок, потом третий, а остальные повернули обратно. Вот видите! А уж, кажется, страшнее танка ничего нет.

- Сколько же лет этому Корнехо? - спрашиваю я.

- Семнадцать, - отвечает Шура.

- А тебе?

С моей стороны жестоко задавать такой вопрос. Шура молча вздыхает...

- Мама! - выводит меня из раздумья звонкий голос совсем рядом. - Почему так поздно? Мы заждались!

- Разве поздно? Я обещала в семь.

- А теперь без десяти восемь. Я уж начала беспокоиться.

Зоя берет меня под руку и примеряется, чтобы попасть в ногу. Мы идем рядом. Она очень выросла за последние два года; скоро, очень скоро она будет одного роста со мной. Иногда мне даже странно, что у меня такая взрослая дочь. Юбка ей уже коротка, и вышитая блузка тоже становится мала; пора подумать о новом...

С 1931 года, с тех пор как я привезла ребят в Москву, мы почти не разлучались. Даже ненадолго уходя из дому, каждый из нас непременно говорил, куда идет и когда вернется. Пообещав прийти с работы не позже восьми, я стараюсь сдержать слово. Если меня что-нибудь задерживает, Зоя начинает беспокоиться, выходит мне навстречу к трамвайной остановке и ждет - вот как сегодня.

Если Шура, придя домой, не заставал сестру, то его первый вопрос был:

- А где Зоя? Куда ушла? Почему ее так долго нет?

- Где Шура? - спрашивала Зоя, едва переступив порог комнаты.

И я, когда случалось прийти домой раньше детей, чувствовала себя странно и неприютно, пока не раздавались на лестнице знакомые шаги. А весной иной раз становилась у открытого окна и ждала... Словно сейчас вижу: вот они идут, почти всегда вместе, о чем-то горячо разговаривая, - и сразу тепло становится у меня на сердце...

... Зоя мягко отнимает у меня портфель и сумку:

- Ты устала, давай я понесу.

Мы идем медленно, радуясь славному весеннему вечеру, и рассказываем друг другу обо всем, что случилось за день.

- Ты читала? Испанских ребятишек привезли в Артек, - говорит Зоя. Фашисты чуть не потопили пароход, на котором они ехали. Вот бы посмотреть на этих ребят!.. Подумай, после бомбежки, после всего - оказаться вдруг в Артеке! А там хорошо сейчас? Не холодно?

- Нет, в апреле на юге уже совсем тепло. Розы цветут. Да посмотри на себя: ты и в Москве ухитрилась загореть, нос-то лупится.

- Так ведь мы уже начали сажать вокруг школы сад. Полдня на воздухе вот и загорела. Знаешь, каждый должен посадить дерево. Я, пожалуй, посажу тополь - люблю, когда тополевый снег идет. И запах у тополя славный, правда? Свежий-свежий и немножко горький... Ну, вот мы и дома! Скорей умывайся, я сейчас подогрею обед.

Я умываюсь, но, и не глядя, знаю, что делает Зоя. Она зажигает керосинку, чтобы подогреть суп, бесшумно ходит в своих тапочках по комнате, быстро и ловко накрывая на стол. В комнате - чистота, недавно вымыт пол, пахнет свежестью. На окне, в высоком стакане, две веточки вербы, на которой словно уснули серебристые мохнатые шмели.

Чистота и уют в нашем доме - дело Зоиных рук.

На ней лежит все хозяйство: уборка, покупка продуктов. Зимой она еще и печь топит. У Шуры тоже есть кое-какие обязанности: он носит воду, колет дрова и ходит за керосином. Но "мелочами" он не занимается; как многие мальчики, он берется только за "мужские" дела и убежден, что полы подметать и по магазинам бегать ему не к лицу: "Это может каждая девчонка".

А вот и он!

Дверь не просто открывается - она с треском распахивается, и на пороге - Шура: румянец во всю щеку, руки по локоть в грязи, под глазом, увы, опять синяк.

- Была игра! - весело объясняет он. - Добрый вечер, мама! Уже умылась? Вот твой стул. Сейчас и я умоюсь.

Он долго плещется, фыркает и одновременно рассказывает о футболе с таким увлечением, словно, кроме футбола, ничего на свете не существует.

- А перевод с немецкого когда будет? - спрашивает Зоя.

- Поем - переведу.