Повесть о Зое и Шуре

Я принимаюсь за свой поздний обед, дети ужинают. Сейчас все разговоры о том, каков будет школьный сад. Я слушаю и понимаю: ребята готовы посадить вокруг своей школы все деревья, какие им только известны.

- Почему ты говоришь, что пальма не будет расти? Вот я в "Огоньке" видел фото: пальмы, а кругом снег. Значит, они отлично переносят холод.

- Что же ты сравниваешь крымскую зиму и нашу, - спокойно возражает Зоя. Потом поворачивается ко мне: - Мама, а ты мне что-нибудь почитать принесла?

Я молча достала из портфеля "Овод". Зоя краснеет от удовольствия.

- Вот спасибо! - говорит она и, не в силах удержаться, начинает бережно перелистывать книгу, но тут же откладывает в сторону.

Потом быстро убирает со стола, перемывает посуду и садится за уроки.

Рядом с нею, вздохнув и поворчав немного ("Завтра с утра времени нет, что ли!"), усаживается Шура.

Зоя начинает с того, что ей дается труднее всего, - с математики. Шура открывает учебник немецкого языка, оставляя задачи напоследок: они ему даются легко.

Через полчаса Шура захлопывает учебник и с громом отодвигает стул:

- Кончил! А задачки - завтра утром.

Зоя даже не поворачивает головы. Она вся ушла в работу. Рядом лежит "Овод" - книга, которую она давно уже просила меня принести, но я знаю: пока Зоя не покончит с уроками, читать она не станет.

- Дай-ка я посмотрю твой перевод, Шура, - говорю я. - Так... Это разве дательный падеж? Взгляни-ка сюда.

- Да... соврал.

- Ну вот... А тут надо не "u", a "u: ". И вот еще: Garten ведь существительное, почему же с маленькой буквы? Три ошибки. Садись, пожалуйста, и перепиши все заново.

Шура со вздохом выглядывает из окошка: на крыльце сидят его приятели и ждут, не выйдет ли он. Время не такое позднее, еще можно бы разок сыграть... Но факты - вещь упрямая: три ошибки... с этим не поспоришь! И Шура со вздохом снова садится к столу.

... Ночью я просыпаюсь со смутным ощущением: в комнате что-то не так, как всегда. Так и есть: зажжена и прикрыта газетой настольная лампа; Зоя, подперев кулаками щеки, склонилась над "Оводом". И щеки, и руки, и, кажется, страница мокры от слез.

Почувствовав мой взгляд, она поднимает глаза и молча улыбается сквозь слезы. Мы ничего не говорим друг другу, но обе вспоминаем тот день, когда Зоя с укором сказала мне: "Большая, а плачешь!"

ДЕВОЧКА В РОЗОВОМ

По-весеннему яркое небо, на фоне его - голые черные ветви и скворечник... Больше ничего нет на этой картинке, но я долго смотрю на нее, и где-то внутри горячей волной поднимается радость и надежда. Тут не просто нарисованы дерево, небо, скворечник - тут есть главное, без чего невозможна живопись: настроение, мысль, умение видеть природу и понимать ее.

А вот другой рисунок: мчатся кони, воинственно вскинуты шашки в руках лихих кавалеристов. Тут всё в стремительном, жарком движении... Вот снова пейзаж: знакомый заросший прудик в Тимирязевском парке. А вот Осиновые Гаи высокая, сочная трава на прибрежном лугу и серебряная рябь нашей маленькой веселой речки...

Ребят нет, я одна дома, и на коленях у меня пухлая папка с Шуриными рисунками.

Шура с каждым годом рисует все лучше. Мы часто бываем в Третьяковской галерее: мне хочется, чтобы он не только учился рисовать, но знал и понимал живопись. Памятно мне наше первое посещение Третьяковки. Мы медленно переходили из зала в зал. Я пересказывала детям исторические сюжеты, мифы, вдохновлявшие художников. Ребята слушали, без конца задавали вопросы. Все им нравилось, все удивляло их. Зою поразило, что Врубелева гадалка не сводит с нее глаз, куда бы она ни отошла. Огромные черные глаза, нерадостные и знающие, провожали нас неотступным взглядом.

Потом мы попали в зал Серова. Шура подошел к "Девочке с персиками" - и застыл. Темноволосая девочка с нежным румянцем на щеках задумчиво смотрела на нас. Так спокойно лежали на белой скатерти ее руки. Позади нее за окном угадывался огромный тенистый сад со столетними липами, с заросшими дорожками, уводящими бог весть в какую глушь... Мы долго молча стояли и смотрели. Наконец я легонько тронула Шуру за плечо.

- Пойдем, - тихо сказала я.

- Еще немножко, - так же тихо ответил он.

Иногда с ним так бывало: если что-нибудь глубоко и сильно поражало его, он словно весь замирал и не мог двинуться с места. Так было когда-то в Сибири, когда четырехлетний Шура впервые увидел настоящий лес. Так было и теперь. Я стояла рядом с сыном, смотрела на спокойную, задумчивую девочку в розовом и думала: что так поразило Шуру? Его рисунки всегда полны движения и шума - если можно сказать, что кисть и карандаш передают шум: скачут кони, мчатся поезда, стремительно проносятся в небе самолеты. И сам Шура озорник, страстный футболист, любитель побегать и покричать. Что пленило его в девочке Серова, в этой картине, где стоит такая светлая и недвижимая тишина? Почему он застыл перед нею, такой присмиревший, каким я его давно не видела?..

В тот день мы больше ничего не стали смотреть. Мы пошли домой, и Шура всю дорогу расспрашивал: когда жил Серов? Рано ли он начал рисовать? Кто его учил? Репин? Тот, который написал "Запорожцев"?