Повести разных лет

Г о л о с а. А Дарвин? Дарвин посмел здесь показаться?

Г о л о с  Г е к с л и. Все так называемые аргументы епископа Уилберфорса — декламация и риторика. Это вполне естественно: выступления иного характера, в сущности, и трудно было ожидать…

Г о л о с а. Какая дерзость! Тише! Слушайте!

Г о л о с  Г е к с л и. Главная мысль епископа, варьировавшаяся на разные лады, была следующая. Идея развития вытесняет творца — значит, идея эта порочна. Допустим, что это так. Но ведь вы, ваше преподобие, утверждаете, что творец создал нас, и, однако, вы знаете, что первоначально, вскоре после зачатия, вы были веществом не больше кончика этого карандаша.

Смех.

Как же вы можете отрицать развитие? Оно налицо перед всеми нами…

Смех, крики, стучат ногами.

Г о л о с а. Про капусту скажите! Про макаку! Тише!

Г о л о с  Г е к с л и. Вероятно, я бы не стал выступать, если бы в заключение вы не обратились ко мне лично. Вы сказали: «Я хотел бы спросить у молодого профессора Гексли, который сидит напротив меня и готовится меня растерзать на куски, когда я спущусь вниз, я хотел бы спросить у него — родственник ли он обезьяны со стороны бабушки или дедушки?»

Шум, смех.

Г о л о с. Ловко его отбрил епископ!

Г о л о с  Г е к с л и. Я на это отвечу полной откровенностью. Я не стыдился бы такого родства в далеком доисторическом прошлом. Я скорее стыдился бы иметь своим предком человека, который, не довольствуясь сомнительным успехом в собственной сфере деятельности, пускается в научные вопросы с целью затемнить их бессмысленной риторикой и отвлечь внимание слушателей искусным обращением к религиозным предрассудкам.

Шум. Крики: «Долой!», «Прочь!», «Слушайте!»

Г у к е р (тряся Муррея за плечи). Взгляните на лицо епископа. Он точно ссохся от злобы…

Г о л о с  Г е к с л и. Я бы стыдился быть не только потомком, но и современником человека, обратившего дары культуры и красноречия на службу предубеждениям и неправде.

Страшный шум. Крики: «Позор!», «Вон!», «Профессор Гексли прав!», «Оскорбили епископа!», «Он сам оскорбил!», «Правильно!», «Какой ужас!» Крики в дверях: «Пропустите, леди дурно!» Вытаскивают даму в обмороке и уносят ее в соседнюю комнату. Гукер и Муррей протеснились в зал. Звонок. Шум на минуту стихает.

Г о л о с  п р е д с е д а т е л я. Леди и джентльмены, диспут окончен.

Шум расходящейся толпы. Из зала в библиотеку выходят  Г у к е р, Л а й е л ь, М у р р е й  и  Г е к с л и. Последний в центре внимания. Это сравнительно молодой, худощавый человек с быстрыми и точными движениями и насмешливым, подвижным лицом. Он вытирает платком лоб. Все, особенно Гукер, оживлены. Впрочем, Лайель держится в стороне.

Г у к е р. Мы с Мурреем все это слушали, стоя на цыпочках у дверей. Конечно, мы многое пропустили.

Г е к с л и. Ну, вначале он говорил таким мягким голосом и так округляя свои периоды, что даже я — а я сперва осуждал председателя, зачем он разрешил ненаучные прения, — скоро простил добряка Генсло от всей души. Зато когда епископ не удержался и сделал выпад против меня, я так обрадовался, что шепнул своему соседу: «Господь предал его в мои руки!» Сосед поглядел на меня такими глазами, точно я потерял рассудок…

Из зала выбегает  Б р о д и - И н е с.

Б р о д и - И н е с. Мистер Гукер, вы не видели моей жены?

Г у к е р (обращается к Гексли). Но вы разделали его с полным хладнокровием.

Г е к с л и. А как же иначе было поступить?

Б р о д и - И н е с. Я потерял ее в толпе. Я боюсь, ее затоптали…

Через библиотеку проходят  д в о е, пронесшие раньше даму.

О д и н. Пожалуй, ты уж слишком щедро полил ее водой.

Д р у г о й. Ничего. В другой раз не будет посещать диспуты.

Уходят.

Б р о д и - И н е с. Это Сузи! Она там! (Бежит в соседнюю комнату.)

Там вскрикивает женщина. Броди-Инес пятится обратно.

Ах, простите, сударыня, я думал, вы моя жена!.. (К Гексли и к остальным.) Какой день! Какой день!

Г е к с л и. Потерялась ваша жена?

Б р о д и - И н е с. Это ничего. Я изумляюсь вашему выступлению, мистер Гексли!

Г е к с л и. Вам понравилось!..