Повести разных лет

Прежде всего Ефрем рассказал Моне обо всех происшествиях, состоявшихся с ним в продолжение этой зимы и весны.

Это был, так сказать, фактический материал.

Потом приоткрыл отдушины психологических тайников, необыкновенно огрузших со дня Ефремова выхода из больницы.

— Почему, Соломон Яковлевич? — спросил Ефрем почти скорбно. — Почему я такой разлетайка? Заметьте, Соломон Яковлевич, ведь в первый момент меня ой как ударило. Ни о чем другом думать не мог. Хотя нужно бы подчеркнуть: ни о чем другом  в с е р ь е з  думать не мог. А шутить шутил. Так, немножко… Потом вот совсем пустяками отвлекся. Почему это, Соломон Яковлевич?

— Потому, — сказал Моня, — что, я думаю…

— Ах, не думайте, Соломон Яковлевич! Больше всего на свете я не люблю пошляков-затейников. Но иногда мне приходит в голову: уж не затейник ли я сам? Как по-вашему, Соломон Яковлевич?

— По-моему, — сказал Моня.

— Еще одно ваше мнение… Как по-вашему, Соломон Яковлевич, я не бабник?

— Я думаю, — сказал Моня, слегка сконфузясь, — что…

— Ясно, что бабник… Только любят меня какие-то дуры… «Милый, говорит, как я тебя люблю. Мне каждую ночь снится твое новое пальто…»

— Святая роскошь! — побагровев, заговорил Моня опять оглушительным голосом. — Святое роскошество! Научите меня шутить…

Глава третья

Настал день, намеченный Ефремом для выступления в Доме Евангелия. Ефрем недолго обдумывал содержание своей будущей речи — содержание давно было ясно, — больше беспокоил его механизм выступления: как это он пройдет вперед, да как станет на кафедру, как начнет отстранять пытающихся стащить его с кафедры — он уверен, что найдутся такие охотники, — затем еще соображал и рассчитывал, когда ему удобнее выступить — в начале или в конце молитвенного вечера, и решил:

«Пожалуй, в конце. Впрочем, по обстоятельствам. А теперь надо скорей собираться. Опоздаю — меня ждать не будут. Бедному двух обеден не служат…»

Как и в прошлый раз, ехал и шел. По Косой линии вышел на Двадцать четвертую.

Двор был весел.

— Летом цветники, клумбы… — сообщила в прошлый раз Тася.

И верно, клумбы, невидимые тогда под снегом, сейчас выглядели великолепно, организованно. Пока без цветов, они манили Ефрема побегать по ним, потоптаться, как в детстве. Не удержался — прошелся по черному прошлогоднему дерну. И лишь после стыдливо оглянулся на окна.

— Ни-ко-го! — по-мальчишески пропел. — Ни-че-го!

В зале все оставалось по-прежнему.

Пахло масляной краской.

Казалось, запах этот исходит не от стен-потолков, а от публики, — так много сегодня набилось людей в зале, так лица всех были маслено-потны, так было душно.

Казалось это, быть может, еще потому, что внимание Ефрема сосредоточилось не на потолке, как в прошлый раз, а на людях.

«Как будет? Как пройдет? Как они встретят мое выступление? Как?!»

Сегодняшнее собрание было, по-видимому, посвящено специальным вопросам, — насколько понял Ефрем, вопросам миссионерства. Обсуждали также возможности открытия краткосрочных библейских курсов для подготовки миссионеров.

Неподвижно стоя на кафедре и вознося мощные кулаки, говорил добрый молодец с русыми кудрями, голубыми глазами, — этакий крепкий, живой, симпатичный, свой парень.

— Кто это? — спросил Ефрем у соседки.

Та не ответила.

— Кто это? — спросил Ефрем у соседа.

— Редактор «Баптиста Украины». Бывший редактор то есть. Бывшего «Баптиста Украины»…

— О! — восхитился Ефрем. — Значит, что-нибудь дельное скажет. По-настоящему вредное.

…— В наши дни, — потряхивал кудрями добрый молодец, — когда никто не будет оспаривать обязательности преподавания Евангелия на родном языке…

«Антисоветчину, — ужаснулся Ефрем, — какую разводит! Скажите пожалуйста. Интересно!»

— Скажите, — обратился Ефрем к соседке, — когда эти библейские курсы откроются?

Соседка молчала.

— Скажите… — обратился он с тем же к соседу.

— Вы хотите поступить на библейские курсы? — оживился сосед. — Вы из какой общины, брат? Вот, пожалуйста… — он сунул в руку Ефрему бумажку, оказавшуюся — рассмотрел Ефрем погодя — анкетой (Ефрем потерял ее после своего выступления).

Оратор между тем кончил, сошел, сел на место. Широкими жестами победителя он отирал пот, сморкался, вынимал блокнот и что-то записывал могучими взмахами карандаша.

В своей вышитой косоворотке он был похож на артиста-балалаечника.

Хор начал исполнять что ему полагается. Ефрем пока мысленно репетировал свою речь.

Через минуту сосед протянул ему некую пачку.

— Что это?

— Раздайте возможно большему количеству необращенной молодежи, — зашипел сосед. — Обращение по поводу смерти Виктора Ивановича. Прочтите.

Ефрем развернул листовку: