Повести разных лет

Батый хохочет, довольный растерянностью венецианца. Ему деликатно вторят приободрившиеся европейцы. Осклабились всегда безмолвные скороходы в белых кафтанах, в белых сапогах и белых высоких шапках, сливающихся со снегом. Зычно хохочет под холмом весь монгольский отряд, ни слова не слышавший из этой беседы.

Батый оборвал смех, и вокруг все замерло. Ноздри его раздулись, лицо стало злым и настороженным. Он заметил вдали, на снежной равнине, вооруженных всадников. Телохранители тоже встревожились. Гортанный окрик — и десять из них поскакали навстречу. Остальные плотною цепью окружили холм.

Батый молча следит за тем, как два отряда, мирно соединившись, быстро приближаются к холму. Между конями висит связанный человек. Его одежда, доспехи — знатного воина. Глаза закрыты, неизвестно, живой это или мертвый.

Соскочив с коня, сотник отряда распластывается на снегу перед Батыем:

— Благословен твой приказ — доставлять тебе, Покоритель вселенной, все, что похоже на чудо и может тебя развлечь! — Он делает повелительный знак — перед Батыем кладут связанного человека. — Мы пять дней везли этого русского витязя. Его люди напали на нас из развалин города, где, казалось, не было ничего, кроме трупов. Их начальника не могли взять ни мечи, ни копья. Мы подвезли машину и зарядили ее самым большим камнем, какой только могли поднять четыре могучих воина. Нам посчастливилось попасть в этого витязя с первого раза…

— Вам посчастливилось! — провизжал Батый, уничтожающе глядя на сотника. — Ах, счастливцы! Сколько было русских?

— Более сотни!

— Сколько они убили моих воинов?

— Около девяти сотен…

Батый скрипнул зубами.

— Ты знаешь, что ждет тебя за такие вести?

Сотник утвердительно наклоняет голову. Два дюжих монгола подскакивают к нему, валят ничком на землю. Один наступил сапогом ему на спину, другой дважды обернул шелковым шнуркам его шею. Батый с удовольствием следит за этими приготовлениями. Концы шнурка натянулись, дернулись — безжизненное тело сотника оттаскивают в сторону. Батый переводит поскучневший взгляд на пленного. Оживился, увидев, что тот открыл глаза. Спрашивает:

— Можешь понимать по-нашему?

Тот с усилием опускает и вновь поднимает веки.

— Ты знаешь, кто я?

Пленник отвечает слабым голосом:

— Ты… окаянный Батыга.

Батый снисходительно щурится:

— Брань поверженного врага ласкает ухо.

Он поискал взглядом. Подбежал врач-китаец. Батый указал на раненого:

— Он будет жить?

Врач осторожно ощупал раненого, стер выступившую у него на губах кровавую пену.

— Нет, Ослепительный. У него раздавлено все внутри. Он умрет к вечеру.

Батый подъехал к лежащему на земле воину так близко, что конь зафыркал и попятился от умирающего.

— Слышал? — спрашивает Батый. — Сегодня умрешь. Может, скажешь мне перед смертью, зачем кусаете меня за пятки, зачем гневите меня, когда я уже навеки покорил вашу землю?

Витязь смотрит снизу вверх на Батыя. Укоризненно поморгав, говорит негромко:

— Ну и бахвал ты, Батыга! Горит земля наша у тебя под ногами! Чуешь, несет от тебя паленым копытом? (Едва превозмог одышку. Просительно.) Отойди, хочу вздохнуть вольно… (Угрожающе.) Эй, уйди, не то!.. — Он поднял руку, чтобы отогнать Батыя, но рука бессильно упала, витязь вздохнул и с досадой отворотился.

Батый хмуро оглянулся на свиту и на венецианцев — не слышали ли чего лишнего, — тронул коня, отъехал в сторону. Венецианцы, хранящие скромный вид и молчание, быстро переглянулись. Батый бешено вытянул плетью рыжего скакуна, взревели дудки, и все всадники разом кинулись вслед за Батыем на запад. Все огромное поле, точно по волшебству, вдруг заполнилось войском: из лощин, из-за холмов, отовсюду, где они до сих пор были скрыты, скачут татары. Мы видим алое закатное небо, а на его фоне — стремительно движущееся ханское знамя и бесконечный лес копий. Начался поход на Европу.

Из последних сил раненый приподнялся на локтях и смотрит вслед татарскому войску. Его лицо сурово-торжественно: он видит не эту картину, он видит будущую великую битву, где татары, бросая все, бегут от русских… Вот плывут они через реку, тонут… Вот настиг он вождя монголов — это уже не Батый, это кто-то другой — и заносит над ним свой меч…

Поле пусто, татары промчались. На земле лежит мертвый витязь, раздетый и ограбленный.

Вечер. Тревожно звонят церковные колокола в Риме. Прилегающая к храму площадь полна народу и освещена факелами. Факелы движутся, сталкиваются, рассыпают искры и куски пламени. На площади слышен гул голосов. Желающие попасть в храм с трудом пробиваются к паперти.

— Покайтесь! — провозглашает грозный бас. — Скоро придет последний час… — Сквозь толпу шествует гигант-монах с увесистым медным распятием. За ним поспешает другой, поменьше, объявляя надтреснутым тенором:

— Жертвуйте и молитесь! Молитесь и жертвуйте! Да спасет вас святая апостольская церковь от сонма язычников!

На груди его висит большая кружка, в которую мужчины бросают монеты, а женщины — ценные украшения. Вот женщина с двумя детьми упала перед монахами на колени:

— Спасите моих детей!