Повседневная жизнь Арзамаса-16

Не столь далеки мы будем от истины, если скажем, что в ходе испытаний порой подопытными становились и сами испытатели, хотя «опытное поле» со стальной вышкой размещалось в 75–85 километрах от городка. Так, после испытания в 1955 году ставшей знаменитой «сороковки», которую А. Д. Сахаров в своих мемуарах называет «заряд по третьей идее», когда повылетали стекла в Семске, в самом полигонном городке пришлось срочно ремонтировать вдавленные вовнутрь крыши гостиницы и других хозяйственных построек. К тому же на заре атомной эры зачастую не осознавалась в полной мере опасность радиационного заражения, и очень часто в целях быстрого и гарантированного от случайностей выполнения испытательных задач люди сознательно рисковали собой. Подобное поведение в период создания атомного щита страны отличало и ученых, и руководителей, и специалистов, и испытателей, и рядовых рабочих. Перечисление имен «хвативших радиации» людей заняло бы целые тома, и начать этот список можно с Игоря Васильевича Курчатова, руководителей подразделений и самого объекта, а завершить его сотнями имен работников города, в чрезвычайном порядке командированных в Чернобыль. Конечно, радиации боялись. Каждый приезжавший на испытательное поле с удивлением видел на пожелтевшем, выжженном солнцем полигоне большие круги — оазисы диаметром 200–400 метров, с высокой буйно разросшейся травой. Это были эпицентры предыдущих ядерных взрывов. И иголки елей, подвергшихся радиации, вырастали до невероятных размеров. Это поражало и настораживало. Кстати, именно СССР в марте 1958 года в одностороннем порядке объявил о моратории на ядерные испытания, но заокеанские коллеги не последовали примеру, что подстегнуло разработку более совершенного ядерного оружия и его испытания.

Конечно, испытателям были знакомы правила техники безопасности. Конечно, полагалась спецодежда, и контролеры-дозиметристы всегда задавали вопрос о ее наличии при въезде в зараженную зону. Но представьте себе сорокаградусную жару, жуткую пыль, а вы должны работать много часов в прорезиненном комбинезоне, противоипритных рукавицах, в противогазе и резиновых сапогах. Не уверен, что в таком случае вы доживете до конца рабочего дня. Поэтому спецодежда регулярно получалась, но довольно часто просто сопровождала испытателей ради очистки совести контролеров. Кстати, и сами контролеры-дозиметристы проверяли наличие спецодежды при въезде в опасную зону, а не контролировали текущий ход работ, понимая, что реально в данных условиях все требования безопасности выполнить трудно. Но радиационно опасными были не только профессии испытателей и сборщиков.

При воздушных испытаниях летчики, получив по радио разрешение выйти на боевой курс, надевали специальные защитные очки на шлемы, включали форсаж двигателей для максимального удаления от эпицентра взрыва и после выполнения задания возвращались на аэродром. Истребители, сопровождавшие самолет-носитель, в процессе выхода на боевой курс не участвовали, барражировали на безопасном расстоянии и после подрыва также возвращались. Хуже было экипажам Ил-2, которые в районе эпицентра взрыва отбирали газовые пробы в специальные герметично захлопывающиеся контейнеры и срочно улетали на аэродром. После приземления в отдаленном уголке летного поля пилоты выскакивали из кабин, там же стаскивали специальные скафандры-комбинезоны, бежали в обмывочный душ, где дозиметристы следили, чтобы на теле не осталось радиоактивных частиц. В еще более опасных условиях находились солдаты, которые долго обмывали из шлангов самолеты. Вода с радиоактивной пылью стекала им прямо под сапоги, но, видимо, их в секреты не посвящали. Отмытые контейнеры с пробами из радиоактивного облака перегружали в самолет, который тут же улетал в Арзамас-16, где содержимое контейнеров сразу поступало на исследование в радиохимическую лабораторию.