Повседневная жизнь Арзамаса-16

История атомного центра Арзамас-16 — это история поиска нравственного смысла своей деятельности людьми, создающими средства, которые могут погубить жизнь и могут спасти ее. Здесь напряженно искали ответы на внутренние вопросы, вопросы совести. Смешно, хотя это горький смех, слышать сегодня рассуждения о роботообразных исполнителях воли сначала сталинско-бериевского, а затем брежневского режимов. Шотландская пословица говорит, что лучше всего голы забивает сидящий на заборе. Но ведь сегодня много таких, кто, сидя именно на заборах, говорит, что проблема нравственной ответственности давно решена только религией. Но одно дело — решения отвлеченные, а другое — конкретные. Последний судья — совесть. А совесть — это не привилегия лишь верующего человека.

Герцен опасался Чингисхана с телеграфом. Толстой писал о Чингисхане с парламентом. Возможен и Чингисхан с атомной бомбой. Почему-то чаще говорят об ответственности ученого, работающего на вооружение. А разве рабочий-оружейник не болеет этой же болезнью? Помню американскую хронику 1978 года. Жители небольшого городка, где планировалось размещение смертоносных ракет, единодушно выступали за это. А в Нью-Йорке шли демонстрации против. В Нью-Йорке многие видели в этом гонку вооружений, а местные жители — рабочие места. Как совместить совесть и утилитарные потребности людей? В Арзамасе-16 существовало не крикливое, но крепкое и многочисленное «Движение за мир». Возглавлял его крупнейший лазерщик С. Кормер. Было поразительно, с какой серьезностью он, будучи завален по горло делами, занимался этой общественной работой. Маленький городок, слухи о баснословных зарплатах жителей которого были явно преувеличены, отдавал в Фонд мира средства, в несколько раз превышающие вклад областной столицы — города Горького с его полуторамиллионным населением. Я бы не хотел идеализировать эту ситуацию, но удивительна психологическая готовность многих ученых, инженеров согласиться с окончанием дела, которому отданы лучшие годы жизни.

Это поражало прагматичных журналистов и социологов и умиляло романтичных, усматривавших в арзамасцах признаки того слезливого покаяния, к которому призывали некоторые газеты, проклинающие ВПК. В действительности же, я думаю, в основе их поведения лежала многовековая привычка русской провинции делать работу, которая необходима, без показухи и стыдливости, и прекращать дело, если оно утратило необходимость, — тоже без страстей и драматических жестов.

Все, конечно, не так просто, ибо каждый отдельный человек — это особенный человек. Тем более что арзамасцы не были манипулируемыми людьми — масштаб их личностей для этого слишком крупный. Был ли конформизм? Да, думаю, что был. Была ли слепая вера в правоту центра? Сомневаюсь. А вот исполнительская дисциплина была, это точно. Часто приходится слышать об изоляции города от страны и в силу этого — нечувствительности арзамасцев к нравственным, политическим, экономическим коллизиям в жизни СССР. Как ни странно, но включенность во все, что происходит в стране, здесь была выше, чем в аналогичных коллективах в больших городах. А это значит, что выше была и нравственная чувствительность людей.

Серьезный исследователь не может обойти вниманием тот факт, что кадровая политика руководства города-института включала в себя элементы жесткой выбраковки. Различные отклонения в социальном поведении, наказываемые везде, здесь имели самые серьезные для человека последствия: его выселяли из города. С позиции гуманизма, вероятно, это недопустимо, с точки же зрения безопасности в конкретных условиях, может быть, это было и необходимо.