Повседневная жизнь Арзамаса-16

Создание бомбы требовало знания металлургии урана и плутония, изучения свойств и характеристик ядерных материалов в целях их применения в конструкциях. Так возникла очередная лаборатория. Ее руководителем был назначен Н. В. Агеев, член-корреспондент АН СССР. Ю. Б. Харитон буквально вырвал Н. В. Агеева из Института общей и неорганической химии, где тот работал начальником отдела.

В начале 1947 года делались первые шаги по развертыванию конструкторских подразделений КБ-11. Поначалу это был совсем небольшой коллектив, возглавляемый В. А. Турбинером. Конструкторы расположились в одном из «крыльев» административного корпуса, доставшегося ядерному центру в наследство от монастыря. За зданием из мощного красного кирпича прочно утвердилось название «Красный Дом», бытующее до сей поры. И поныне так называется главное административное здание Федерального ядерного центра — ВНИИЭФ. Сегодня его фронтон украшают мемориальные доски первых руководителей центра.

В семидесятые годы уже по современному проекту было построено светлое панельное здание, в котором разместились современные конструкторские подразделения. Оно было названо «Белым Домом», и это название тоже прочно укоренилось.

Стремление к сенсационности нередко подталкивает современных авторов, пишущих о закрытых городах России, на довольно конъюнктурные пассажи. Ничего, кроме иронии и недоумения, в самом городе не вызвали, к примеру, открытия В. С. Губарева, известного журналистского первопроходца «атомного проекта», который писал по поводу вышеупомянутого здания: «Главный корпус ВНИИЭФ — Федерального ядерного центра России был выкрашен в белый цвет задолго до событий августа 91-го, но название „Белый Дом“ получил сразу же, как только в Арзамас-16 пришли сообщения о событиях в Москве, хотя, естественно, его никто не штурмовал…»[84]

Но вернемся в сороковые годы. Объем проводимых научно-исследовательских и конструкторских работ стремительно расширялся. Несмотря на быстро возраставший поток текущей работы, важнейшее место руководством проекта отводилось анализу всего процесса, выявлялись главные направления дальнейшей деятельности коллектива. В октябре 1947 года на объект приехали Н. Н. Семенов, А. П. Александров и Я. Б. Зельдович. Они выполняли поручение И. В. Курчатова — изучить состояние дел в КБ-11, подвести некоторые промежуточные итоги работы. Следует подчеркнуть особенности «инспекций сверху» в тот период. Это не было выискиванием нарушений и наличия инструкций, как зачастую бывало и продолжается сегодня при проверках даже весьма серьезными организациями деятельности научных и производственных коллективов. Речь шла о том, чтобы квалифицированные специалисты, наиболее осведомленные о задачах атомной программы в целом, посоветовали, как наиболее эффективно выполнить поставленные задачи.

В ходе совместной работы был сделан важнейший методологический вывод, вернее выведена, в сущности, аксиома для решения любой инновационной программы национального масштаба. Это обязательность теснейшей связи теоретических исследований и экспериментальных работ. В тот период данный вывод оказал решающее влияние на направление технической политики. Характерной ее чертой на весь советский период развития стала ориентация на преимущественно теоретические исследования. Среди проверяющих и проверяемых по этому вопросу не было разногласий. Так определилась главная линия развития объекта — усиленное и первоочередное развертывание теоретической части работ. С этих пор история КБ-11 и затем ВНИИЭФ характеризовалась целенаправленным наращиванием фундаментальных теоретических исследований. Процесс, во многом прерванный экономическими «реформами» девяностых годов. Опыт же показал, что это был единственно правильный путь. Практически весь процесс создания экспериментальной базы представлял собой инновацию, о которой сегодня уже более десяти лет бесплодно дискутируют либеральные реформаторы. Сотрудничество физиков-экспериментаторов и мастеров-механиков позволило буквально из «ничего» собирать сложнейшие приборы при минимуме необходимых условий.