Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

Прихода русских ожидают к 22 февраля 1945 года. Но они придут только в апреле. Угля осталось не больше чем на 14 дней. Громкоговорители хрипло вещают: «Уезжайте из Берлина, уезжайте как можно скорее». Но чтобы уехать, нужен билет, который стоит денег. Каждый вечер, точно в 20 часов и в 23 часа, появляются вражеские бомбардировщики. «Бункер Шпеера» — последнее место, где можно поговорить. Это роскошное убежище: с ванными комнатами, горячей водой, кроватями, письменными столами, креслами; там еще встречаются элегантно одетые светские люди, а продовольственных припасов столько, что их вполне хватило бы для снабжения Ноева ковчега. Здесь начинаешь верить, что самые хитрые или те, кем не интересуются представители высших сфер, все-таки спасутся, выживут. Придя сюда, можно увидеть, например, лучшего танцовщика Оперы или ветерана Первой мировой войны в русской шубе и остроконечной каске! А наверху, в городе, некоторые бойцы невидимого фронта — вроде Фридриха Эберта-младшего — готовятся к тому, что вскоре смогут вздохнуть свободно после двенадцати лет нелегального существования. Священники продолжают делать свою повседневную работу. «Тилен» принял эстафету от Фрици и Урсулы. Он действует в контакте с Хельмутом, Клюстом и Юттой — молодой еврейкой, работающей одновременно на организацию фрау Бэрхен и на «Красную капеллу» (и уже научившейся убивать). Килограмм муки стоит 300 марок. В госпиталях самым тяжелым больным выдают гранаты — видимо, чтобы они могли в случае чего организовать оборону своих коек. Последние газеты комментируют случаи «насилия», совершаемого русскими в восточных провинциях, где оккупанты уже объявили о национализации частной собственности и теперь крадут что ни попадя, вплоть до рельсов. После февральских воздушных налетов американцев весь квартал прессы снесен с лица земли, редакций «Дойчер ферлаг» и «Дойче альгемайне цайтунг» больше не существует. О двенадцатой годовщине прихода к власти нацистов из выступающих по радио вспоминает только Геббельс — он до сих пор уверяет своих слушателей, будто со дня на день будет одержана «тотальная победа». Между тем из громкоговорителей доносятся все те же настойчивые призывы: «Они идут (Sie kommen)! Уезжайте из города, уезжайте как можно скорее!» Циркулируют самые невероятные слухи: будто нацисты, чтобы замести следы, взрывают концентрационные лагеря, а «Красная капелла» готовит группы рабочих, которые должны будут этому воспрепятствовать. Повсюду (в подвалах, известных только узкому кругу посвященных) изготавливают фальшивые рабочие и командировочные удостоверения, другие документы, железнодорожные билеты. Одна такая фальшивка стоит от 500 до 1000 марок. А, скажем, килограмм настоящего кофе — 300 марок. Берлинцы стараются не покидать своих убежищ, куда приносят мешки с постельными принадлежностями, — отчасти по привычке, отчасти потому, что у них нет денег. Потсдамерплац и весь «шикарный уголок» центра были еще раз прочесаны американской авиацией. «Адлон» перестал быть табуированным для вражеских летчиков «островом блаженных». И тоже уже уничтожен. Жителей рабочих кварталов эвакуируют. Люди богатые улетают на самолетах — с двух оставшихся, еще не пострадавших от обстрела аэродромов. На старом вокзале, построенном еще в Первую мировую войну, десятки тысяч людей кричат, толкают друг друга, пытаются влезть в поезда через окна, но их отталкивают. Полицейские требуют предъявить билеты. А офицеры в «черно-серебряной форме» (эсэсовцы), с револьверами в руках, останавливают подростков и пожилых мужчин, сгоняют их в отдельную группу. Вообще же 70 % пятнадцатилетних парней из «фольксштурма»,[281]

«молодых волков», — добровольцы. Геббельс устраивает им смотры, даже Гитлер на минуту вышел из своего бункера, чтобы пожать маленькие руки невинных ребят в униформе, обреченных на смерть. Повсюду снуют деятельные монахини из госпиталя Святого Франциска. Известно, что даже в брошенные бараки власти приглашают безработных, которые проводят там всю зиму (при минус 20°), каждый день от восхода до заката, чтобы эти помещения не пустовали и чтобы легче было их контролировать. Понятно, почему после 1943 года было так много беременных женщин, — они не хотели выполнять трудовую повинность. «Мы тогда засовывали подушки под свои юбки», — рассказала мне одна женщина в 1984 году. По городу по-прежнему расклеивают листовки: «Они насилуют, они убивают!»; «Мы хотим победить — значит, мы победим»… Штаб-квартиры гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе уже нет. она была снесена внезапным взрывом. По улицам торопливо движутся размытые силуэты — из никуда в никуда, сквозь задымленный день, сквозь озаряемую фосфорными вспышками ночь… Советские солдаты уже в городе.

Kriegsende, конец войны