Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

Два журналиста из нового СС делятся между собой впечатлениями о том, с каким негодованием относится к происходящему публика, хотя она сплошь состоит из проверенных кадров, «очищенных в семи нацистских водах», — и тут же сообщают последние новости своим коллегам с радио и из редакций газет, чтобы те известили семьи приговоренных. Через час после казни одного генерала (заснятой на кинопленку[279]

) его скрывавшемуся в подполье сыну, Вольфу, рассказали о случившемся. У потрясенного юноши вырвалась такая фраза: «В нашем словаре уже не осталось иных слов, кроме тех, что обозначают пытки, повешения, извещения о смерти и тому подобное». Гёрделера в конце концов выдал один из его близких друзей, не устоявший перед искушением получить награду в миллион марок. Не прошло и двух суток, как доносчика линчевали. Новое гестапо решило, что «эти пародии на судебные заседания бесполезны и даже вредны. Они могут спровоцировать массовое дезертирство на фронтах» (Гиммлер). Отныне разбирательства будут продолжаться негласно, в благодатной тени застенков и концентрационных лагерей, — такой подход явно более эффективен. Сравнительно менее важных преступников будут убивать на Францёзишерштрассе, более серьезных — в подвалах гестапо, на Принц-Альбрехт-штрассе.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе

Сначала хватают крупных рыб, потом средних, потом рыбешек поменьше и так далее. Урсулу вызывают на допрос в гестапо одной из последних. Генеральный директор «Дойче альгемайне цайтунг», который всегда не прочь, как говорят немцы, «сохранить и козу, и капусту», передает ей повестку заранее, за 12 часов. А может, это сам Геббельс пожелал сделать поблажку хорошенькой женщине, которую все называют «справочником светской жизни»? Наверняка нет. Приятельница канувшего в безвестность Фрици проводит свою последнюю перед встречей с гестаповцами ночь у фрау Бэрхен: женщины обсуждают все возможные варианты вопросов и ответов, потом Урсула принимает ванну, душится, надевает на шею медальон со святым Георгием, поражающим дракона, — «подарок на счастье от единственного мужчины, которого она любит». Фрау Бэрхен, высказав все советы, которые приходят ей в голову, оставляет Урсулу одну. Урсула укладывает в сумку бигуди, средство от клопов, помаду и прочую косметику, авторучку, свою едва начатую статью. На дорогу уходит немного времени — и вот она уже сидит в кабинете советника по криминальным делам господина Опица, сотрудника Кальтенбруннера. «Что вы знаете о людях, принимавших участие в заговоре 20 июля?» — «Скажите, кого конкретно вы имеете в виду, — крут моих знакомых очень велик». — «Я медленно зачитаю вам список». Опиц, человек маленького роста, с тонкими губами и светлыми невыразительными глазами, перечисляет 23 имени, которые (что она каждый раз подтверждает кивком головы) ей известны. «Вейсберг?» — «Да, это мой друг. Он мне присылал розы даже зимой». — «Штауфенберг?» — «Он превосходный танцор». — «Шуленбург?[280]» — «Я хорошо его знала с самого раннего детства, как и всю его семью». — «Фрау Лебер?» (Здесь уже речь идет о контактах между «Красной капеллой» и «Черной капеллой», а это опасный вопрос.) — «Она приходила к нам вместе с другими друзьями, еще когда я жила со своим отцом». — «Филиппа и Вернер Хефтен?»(Урсула знает, что Филиппа скорее всего «раскололась», тогда как Вернер наверняка до конца оставался «стальным человеком».) — «У нас в доме было много приемов, на которых присутствовала эта пара».