Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

Канарис, со своей стороны, хочет быть в курсе последних событий. Этот человек, который старше Гитлера на два года и тоже бросает хищные взгляды на Персидский залив, который вечно сидит, ссутулившись, над секретными документами (но на его сшитом на английский манер мундире нет ни одного партийного значка), в настоящее время имеет в своем подчинении 18 тысяч агентов. «Это орудие, без которого невозможно обойтись» — так оценивает Канариса Гитлер; и когда тот, покинув свое бюро на набережной Тирпицуфер, просит, чтобы рейхсканцлер его принял, тотчас соглашается. «Как Молотов, мой фюрер?» Но Гитлер не желает откровенничать, даже со своим «орудием», этим немецким Талейраном. Каналья Вильгельм Канарис (для друзей просто Вилли) ехидно думает про себя: «Если фюреру и удалось принудить Чемберлена проглотить его знаменитый зонтик, то заставить Молотова сжевать его пенсне будет не так просто». Канарису ясно, что Гитлер собирается подстроить Молотову какую-то ловушку. Но какую именно? Пока что, как он чувствует, из этого ничего не выходит — фюрер раздражен и растерян.

В подвале на Вильгельмштрассе

Через несколько мгновений в рейхсканцелярию является сам Молотов. Чтобы выиграть время, фюрер показывает гостю свой диплом почетного жителя Данцига (подписанный его же представителем в этом городе) и золотые запонки, о происхождении которых он ничего не сообщает, но говорит, что они для него дороже, чем Железный крест. Запонки (как мы знаем благодаря мемуарам Шмидта) — подарок Евы Браун. Все это, как и фотография молодого орла, которого поймали в Карпатах два лесничих и который потом был выпущен в небо над резиденцией Гитлера в Берхтесгадене,[170] похоже, ничуть не интересует русского. Молотов, наконец, усаживается в кресло напротив рейхсканцлера. Его лицо, обычно замкнутое, застывает еще больше и кажется совершенно непроницаемым. Потом вдруг он начинает засыпать Гитлера вопросами, уже не заботясь о соблюдении протокола. Фюрер сбит с толку. «С ним никто никогда так не разговаривал», — отмечает Шмидт в своих мемуарах, прежде чем перейти к перечислению всех вопросов Молотова относительно Балкан, Турции, Дарданелл, Персидского залива, великого муфтия, Роммеля, Египта. Чтобы успеть сообразить, как лучше ответить, Гитлер просит принести чай, но и за чаем поток вопросов не иссякает — теперь речь идет о Финляндии, Скандинавских странах, торговых соглашениях. Гитлер говорит, что устал, и предлагает перенести продолжение беседы на завтра.[171] Молотов улыбается. На следующий день Молотов заявляет, что «не верит в разгром Англии и ее империи», и возвращается к вопросам о Балканах и Финляндии. Гитлер выходит из себя, говорит, что должен проконсультироваться с Муссолини, прежде чем согласиться на переговоры русских с болгарами. Обычно прекрасно владеющий собой, он сейчас теряет хладнокровие, и его тон становится угрожающим: «Если бы, паче чаяния, Германия захотела чем-то оправдать ухудшение своих отношений с Россией, Дарданеллы бы ей для этого не понадобились». На сей раз Гитлер прерывает дебаты под каким-то формальным предлогом. Молотов приглашает фюрера и высших немецких чиновников на парадный обед в своем посольстве. Но Гитлер, безмерно уставший от своего гостя, туда не пойдет. Зато англичане, расшифровав с помощью «Ультры» сообщения «Энигмы», вовремя узнали о встрече и начали бомбардировку точно в тот момент, когда Риббентроп провозгласил тост в честь Молотова. Общая суматоха, русские и немцы выбегают на Унтер ден Линден, под грохот зенитных батарей, и спешат укрыться в надежном бомбоубежище на Вильгельмштрассе. Беседа двух министров иностранных дел продолжается в темноте. «Англия побеждена, СССР может начать продвижение к Индийскому океану», — говорит Риббентроп. Молотов с издевкой отвечает ему: «Если Англия побеждена, то что мы делаем в этом подземном убежище и откуда взялись падающие на Берлин бомбы?»

Берлинские чиновники за работой