Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

Рита тоже работает на организацию Тодта и участвует в «гражданском сопротивлении». С балкона своего дома она наблюдала за первой ковровой бомбардировкой, которая была проведена британскими ВВС 19 января 1943 года. Когда ее брат погиб под Сталинградом, ей даже не прислали официального извещения о смерти с выражениями соболезнований. Теперь семьи погибших получают заранее отпечатанные бланки, где ручкой вписаны только имя убитого и адрес его родных. Перед смертью, в госпитале, брат успел написать ей письмо, в котором переиначил свою солдатскую клятву. Слова «Я готов умереть за фюрера и величие Третьего рейха» он заменил другими: «Я бы хотел умереть так, чтобы смерть моя обратилась против Гитлера, умереть за истинную Германию». В газетах сообщения о потерях на фронте стали очень лаконичными. Люди — по крайней мере, гражданские и военные низших чинов — перестали употреблять при встречах и прощаниях приветствие «Хайль Гитлер!» и выбрасывать вперед руку. В августе Рита помогала эвакуировать раненых на Потсдамском вокзале. С тех пор как был введен «новый порядок» (берлинцев известили об этом 18 февраля, во время митинга во Дворце спорта), уже не принято говорить «фюрер», а только «Гитлер». В баре «Кемпински» — берлинском подобии парижского бара «Риц» — пока по-прежнему можно выпить бокал шампанского или коктейля «Негрони» (приготовляемого на основе мартини), но чипсы и жареный миндаль давно исчезли. Зато здесь можно свободно поговорить, не опасаясь доносчиков. В церкви приходит все больше народу — главным образом те, кому за пятьдесят. Люди стоят у дверей, потому что помещения храмов заполнены до отказа. Один пастор заметил, что «наибольшей популярностью пользуются у прихожан заупокойные службы». Кузен Риты писал ей 18 октября 1943 года из Вольтурно (Италия): «Повесили нескольких немецких санитаров — за то, что они рекомендовали солдатам при появлении признаков серьезного недомогания обращаться в санчасть». До 31 декабря никаких увольнительных не будет. Режим, между прочим, не поощряет празднование христианского Рождества. С тех пор как Италия вышла из войны, эсэсовцы устраивают облавы на итальянских коммерсантов в Берлине и никто уже не ходит ужинать в ресторан «Прекрасная неаполитанка». Зато длинный курьерский поезд привез с Апеннинского полуострова новых рабов для заводов по производству боеприпасов, и из окон вагонов доносятся звуки песен «О соле мио» и «Санта-Лючия».

Газеты наподобие «Сигнала» печатают на первых страницах фотографии власовцев, желая показать, что еще существует «русская белая армия, воюющая с большевиками».

Собор в огне

22 ноября англичане произвели большой воздушный налет на заводы, расположенные на окраинах и в центре столицы. Берлинский собор загорелся. Более 700 тысяч берлинцев потеряли кров и уезжают из города. На Штеттинском вокзале давка, паника. Некоторые семьи разделяются, и им больше не доведется соединиться. В «Берлинер цайтунг ам миттаг» — многостраничные списки погибших. Тревога длится, как правило, часа по полтора. Люди берут с собой в убежища матрацы и предметы первой необходимости. Обстановка там, внизу, невыносимая. Силуэты спотыкающихся людей, едва различимые в клубах дыма… Спектакли — «Как вам это понравится», «Смех для всех» — еще собирают полные залы, однако актеры, похоже, уже потеряли веру в свою профессию. Эмиль Яннингс,[226] по замечанию одного зрителя, превратился в дряхлого старика. Эсэсовцы забивают досками входы в рестораны-люкс. «Они» (эсэсовцы) теперь по десять раз на день проверяют документы водителей и, если что-то не в порядке, реквизируют автомобили. Склонность столичных жителей к черному юмору пробуждается каждый раз, как они видят фургон гестапо: «Скоро здесь вообще не останется другого транспорта, кроме этих фургонов и пожарных машин!» На улицах извлекают из-под обломков строений трупы погибших под обстрелом. Такие картины стали обычным зрелищем, частью повседневной жизни — ведь за месяц совершается около сорока воздушных налетов. «Теперь пришел наш черед узнать, что такое Heimatfront, война на родной земле», — ворчат обыватели. Из уст в уста передается история, будто на Кудамме откопали человека — он был еще жив, хотя и лишился правой руки и левого глаза, — который выкрикивал, выбросив вперед левую руку: «Хайль Гитлер! Германия потеряна, но мы еще удерживаем Данциг!» Крысы шныряют среди бела дня вокруг разрушенных канализационных люков. Служащие Армии спасения раздают миски с бесплатным супом ста тысячам потерявших жилье берлинцев. На улицах то и дело попадаются славянки в сапогах и косынках, с лопатами на плечах. Они расчищают завалы. Красная армия одержала ряд побед. Сейчас многие стараются вообще не выходить из бомбоубежищ — обустраиваются там со своими матрацами, чемоданами, свечами. «У берлинских женщин скорбные лица», — думает старый актер-трагик, вспоминая предвоенные пророчества Брехта. Станция метро «Ноллендорфплац» была разрушена прямым попаданием бомбы, там погибло более тысячи человек.