Повседневная жизнь Большого театра от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой

Сталин начал допрашивать Александрова, почему тот сделал такую плохую оркестровку своей песни. Александров был готов к чему угодно, но только не к беседе со Сталиным об оркестровке. Он растерялся, смутился и казался совершенно уничтоженным. Было видно, что он прощается не только с гимном, но со всей карьерой и, возможно, кое с чем поважнее. Автор “песни-линкора” побагровел, его бросило в пот. Вид у него был жалкий. Александров сделал последнюю попытку. Оправдываясь, он обвинил во всем аранжировщика. Это было недостойно и подло. Эта беседа могла стоить аранжировщику головы. Я увидел, что дело может плохо кончиться: Сталина заинтересовали жалкие оправдания Александрова. Это был нездоровый интерес, интерес волка к ягненку. Заметив это, Александров начал переходить меру. Бедный аранжировщик превращался в саботажника, преднамеренно сделавшего плохую оркестровку песни Александрова. Я больше не мог сдерживаться. Это отвратительное зрелище могло означать массу проблем для аранжировщика, человек мог погибнуть ни за что. Я не мог этого допустить и сказал, что обсуждаемый аранжировщик — превосходный профессионал, и добавил, что несправедливо было бы привлекать его к ответу».

Аранжировщиком, которого спас Шостакович, был Виктор Кнушевицкий, родной брат Света Кнушевицкого, джазовый музыкант и дирижер. Сугубо гражданский человек, Дмитрий Дмитриевич так рьяно и смело бросился его защищать, что даже Сталин это оценил, молчаливо наблюдая за развернувшейся полемикой. Его, видимо, заинтересовало, как выкрутится из создавшейся сложной ситуации генерал-майор Александров. Сталин привык наблюдать за тем, как творческие люди готовы продать друг друга при малейшей опасности. Но Александров никак не выкрутился — а что он мог сказать? Последнее слово осталось за Верховным главнокомандующим, говорившим мало, но по существу: «А что, профессор, нехорошо получилось…» Относилось это к Александрову. А про Шости (так Шостаковича будут звать в Америке в 1948 году) Сталин сказал: «А Шостакович, кажется, приличный человек!»

Хачатурян дополняет рассказ своего друга и коллеги: «Шостакович выступил и стал хвалить Кнушевицкого за отличную инструментовку. Молотов спросил: “А ваш общий гимн тоже Кнушевицкий инструментовал?” Шостакович ответил: “Композитор должен уметь инструментовать сам”. И стал судорожно повторять эту фразу».

На этом праздник в ложе не окончился. Сталин привязался к Шостаковичу с вопросом — какой гимн он считает лучшим? Композитор исключительно из тактических соображений назвал гимн грузина Ионы Туския, при этом заметив, что его музыка хороша, но плохо запоминается. И здесь Шостакович поставил не на ту лошадку, испытывая неприязнь и к Александрову, и к его музыке, не назвав его фамилию, он все равно сделал так, что Сталин остановился на «Гимне партии большевиков»: «Из дальнейшей беседы стало очевидно, что величайшему ценителю и знатоку гимнов всех времен лучшим кажется мой с Хачатуряном. Но, по мнению Сталина, требовалось кое-что изменить в припеве. Он спросил, сколько времени нам потребуется, и я сказал, что пять часов. На самом деле мы, наверно, сделали бы это за пять минут, но я подумал, что будет несолидно сказать, что мы можем сделать это тут же, пусть только немного подождут. Можете вообразить себе мое удивление, когда я увидел, что этот ответ страшно возмутил Сталина. Он, очевидно, ожидал чего-то другого. Сталин медленно говорил и медленно думал, он все делал медленно. Ему надо было размышлять. Это — государственное дело, государственный гимн, тут надо семь раз измерить и один раз отрезать, а Шостакович говорит, что может внести исправления за пять часов. Это несерьезно. Такой несерьезный человек не может быть автором государственного гимна. Это еще раз доказывает, что Сталин ни черта не смыслил в композиции. Имей он хоть малейшее представление о ней, он бы ничуть не удивился моей оценке, но было ясно: Сталин знает о музыке столько же, сколько и о других предметах, а вопрос оркестровки затронул только для того, чтобы покрасоваться, и моя хитрость не сработала. Мы с Хачатуряном провалились. Хачатурян позже обвинял меня в легкомыслии. Он говорил, что, если бы я запросил по крайней мере месяц, мы бы победили. Не знаю, может, он и прав. Так или иначе, Сталин осуществил свою угрозу: гимном назначили песню Александрова… Но удача этому сочинению не была суждена, и вовсе не из-за музыки, а из-за слов. Что касается музыки, то такова традиция. У государственного гимна должна быть плохая музыка, и Сталин, вопреки ожиданиям, не порвал с традицией». Сталина понять можно — ему в Тегеран пора лететь, на встречу с Черчиллем и Рузвельтом. А тут с гимном никак не решится. Вот так и родился советский гимн.