Повседневная жизнь французов во времена Религиозных войн

Историк Робер Десимон полагает, что соавтором его был Крюсе, прокурор Шатле. По словам Десимона, провинциал Морен де Кроме вошел в Комитет шестнадцати «на излете» жизни, а в первые ряды лигистов выдвинулся только после организованного им дела Бриссона. Став одним из лидеров Лиги, он одновременно стал и ее могильщиком. Как мы уже писали, ничем не оправданное убийство трех магистратов, в том числе и первого президента Парижского парламента, повлекло за собой разрыв с принцами и жесткие меры против наиболее радикально настроенных лигистов. Крюсе был образцовым членом Комитета шестнадцати: простой прокурор, «находившийся почти на самой нижней ступени служебной лестницы, (…), он ненавидел всех состоятельных людей». Voxpopuli, иначе говоря, народная молва наградила его прозвищем «Непреклонный»; в мае 1588 года он стал героем дня баррикад. Казненный заочно после дела Бриссона, он избежал подлинной виселицы только благодаря вмешательству мадам де Монпансье, сестры Меченого и Майенна, что говорит о его принадлежности к сторонникам или же клиентеле Гизов.

Таким образом, оба предполагаемых автора принадлежали к экстремистскому крылу Лиги, постоянно находились в гуще радикально настроенных лигистов и хорошо знали их чаяния и тревоги. Для них салический закон

не имел никакого значения, считаться следовало только с верой в Бога. В становлении правового государства они усматривали помеху религиозному видению мира, ту брешь, которая, постепенно расширяясь, поглотит всемирное католичество, превратит религию в рядовой государственный институт, каким видел его Макиавелли.

По их мнению, национальная идея, в отличие от христианского универсализма, была исключительно деструктивной. Они выразили свое убеждение в «Диалоге», вложив в уста горожанина-лигиста следующую фразу: «Истинные наследники короны — это те, кто достоин нести слово Божие. Если Господу будет угодно дать нам короля-француза, имя его будет благословенно. Но какой бы нации ни был король, главное, чтобы он был католик, исполненный благочестия и справедливости, остальное нам безразлично. Мы любим нашу веру, а не нашу нацию».

В ответ на манифест лигистов дворянин-роялист отвечал: «Вы хотите все запутать и вручить французский скипетр в руки иностранца, испанца или лотарингца. (…) Дом Бурбонов является единственным законным наследником короны, Лотарингский дом для нас чужой, а Господь сам первым поддерживает законность».

В «Диалоге» лигисты сводили счеты с власть имущими, а именно с дворянством и парламентом, который и с политических, и с социальных позиций оказывал монархии наибольшую поддержку. Неоднократно производя чистку парламента, в том числе и в связи с делом Бриссона, они надеялись сломать механизм национального управления. Дворян же обвиняли в том, что они вступали в Лигу, чтобы контролировать ее действия, использовать ее для своей выгоды, а затем предать.

Для среднего лигиста Господин отнюдь не был положительным героем, он был предателем, негодяем, в то время как Горожанин, угнетенный человек из народа, был чистым и добродетельным, ибо Господь для него был превыше всего.

Дерзкий памфлет имел большой успех. Парижский парламент попытался конфисковать тираж и арестовать выпустивших его печатников, но проповедники были начеку и, узнав об угрозе, мгновенно предали это гласности, сделав тем самым памфлету колоссальную рекламу. Экземпляры его буквально рвали из рук и платили за них золотом. Небезызвестный Пьер де Летуаль заплатил за свой экземпляр экю, а спустя несколько дней, прочитав памфлет несколько раз, он перепродал его в десять раз дороже. Генрих IV, равно как и герцог Майеннский, готовы были приобрести памфлет «за любую цену».

Оба лидера понимали, что «Диалог» отражает спор, который в конце уходящего века развел французов по разные стороны баррикад. Вопрос о взаимоотношениях нации и религии стоял и раньше, но теперь ветер истории начал дуть в другую сторону и идея нации заняла достойное место в этом споре: Нантский эдикт увенчал собой новое здание государственной политики, свидетельствуя, что в правовом государстве две религии могут сосуществовать к вящей славе национального государства.

Заключение

История повседневной жизни французов, принимавших участие в Религиозных войнах, позволила по-новому взглянуть на этот драматический период французской истории. Разумеется, многочисленные исследователи давно поведали нам про столкновения Валуа и Гизов, Бурбонов и Монморанси, однако современные историки, не отрицая важной роли лидеров, изменили угол зрения и отвели первое место коллективным чувствам, выплеснувшимся на улицы во время шествий и манифестаций народных масс. Автор настоящей книги хотел прежде всего показать, что подлинной историей гражданских войн является повседневная история тех мужчин и женщин, которым учебники обычно посвящают всего несколько строк, но которые на самом деле сыграли главную роль, будь то капитаны, неродовитые дворяне, городские нотабли или простые жители городов и деревень.