Повседневная жизнь японцев. Взгляд за ширму

Между прочим, было бы в корне неправильно называть всех самураев гомосексуалистами, как делают это иной раз современные любители Японии. Воин в прошлом, ставший монахом автор «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо в своем труде лишь подчеркивает бисексуальную природу самурайской любви, которая, по Ямамото, делится на романтическую и физиологическую («истинная любовь») — к старшему наставнику и исключительно физиологическую (ради продолжения рода) — к собственной жене, спящей «смирно». Получается, что настоящая любовь лишь та, которая сочетает в себе целый ряд качеств, и важнейшее из них, по мнению самурайского идеолога, — верность. Когда верность объединяется с половым влечением, возникает любовь. К кому? К старшему самураю — больше просто не к кому. Сейчас, когда эпоха этих воинов безвозвратно канула в Лету, кого поставят японцы на их место? Никого! Было бы смешно и глупо призывать клерков японских компаний к романтическим чувствам в адрес их начальников отделов и президента фирмы, хотя и такие случаи мне известны. А вот аспект любви, связанный с выполнением долга в семье, и сегодня остался неизменным, и это принципиально важно для понимания сегодняшних семейных отношений японцев. Отголоски времен, когда половая любовь между супругами была в полном смысле этого слова лишь выполнением супружеского долга, все еще очень сильны в современной Японии.

Во Втором свитке «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо открыто рассуждает о другом важнейшем аспекте истинной, с его точки зрения, любви — о любви тайной, безотносительно того, кому она адресована — мужчине или женщине: «Я верю, что высшая любовь — это тайная любовь. Будучи однажды облеченной в слова, любовь теряет свое достоинство. Всю жизнь тосковать по возлюбленному и умереть от неразделенной любви, ни разу не произнеся его имени, — вот в чем подлинный смысл любви». Из этих слов бывшего самурая сочится причудливая смесь романтических представлений о любви хэйанских времен с молчаливой воинской эстетикой дзэн-буддизма. Любить и страдать, страдать и молчать, любить, молча и страдая, умереть, не открыв никому, прежде всего предмету своей любви, чувства, — вот высшая степень самурайской любви, ее идеал — и полная бессмыслица и выхолащивание отношений, с точки зрения современного европейца. И даже в традиции: у людей христианской морали такая любовь имеет право на существование, только если ее безмолвие и непроявление помогают избежать греха. Монах обращается к Господу с молитвами, чтобы забыть о возлюбленной (или уж совсем не дай бог — возлюбленном), или рыцарь, влюбленный в жену сюзерена, молча ждет, когда сможет быть ей полезен. У европейских трубадуров тоже Дама — это женщина, которая, как правило, никогда не станет ни женой, ни любовницей из-за разницы в общественном положении, тогда любовь к ней нужно держать в тайне, чтобы ее не скомпрометировать. Именно невысказанные, но глубоко переживаемые чувства стали одной из любимых тем трубадуров, да и «голубой отблеск» в их творчестве тоже встречается, пусть и не такой яркий. А ведь именно трубадуры были когда-то главными «законодателями» «веселой науки» в Европе, а Данте и Петрарка развили их литературное творчество, положив начало современной любовной лирике.

Даже если оставить в стороне гомосексуальный аспект проблемы, став жертвой такой «истинной любви», оба — и мужчина, и женщина — обречены на внешне холодные отношения в семье, создать которую велит долг, а не чувство, на ограниченное, формальное общение в ней или отсутствие этого общения совсем, на детей, которые будут воспитываться только из чувства долга, на неизбежные в такой ситуации измены — хотя бы для того, чтобы элементарно «выпустить пар». Но моральная оценка измен мужчин и женщин при этом дается диаметрально противоположная, что характерно и для христианского мира. Исходя из маскулинной самурайской логики, несложно понять, какая именно. Вот показательная история, рассказанная Ямамото:

«Один человек проходил через город Яэ, когда у него неожиданно заболел живот. Он остановился у дома в переулке и попросил разрешения воспользоваться уборной. В доме оказалась только молодая женщина, но она повела его во двор и показала, где находится туалет. Когда он снял хакама[23] и собирался оправиться, неожиданно вернулся муж молодой женщины и обвинил их в прелюбодеянии. В конце концов их дело рассматривалось в суде.

Господин Наосигэ услышал об этом и сказал:

— Даже если этот человек не думал о прелюбодеянии, он совершил не меньшее преступление, когда, не раздумывая, снял хакама в присутствии женщины. Женщина же совершила преступление, поскольку позволила незнакомцу раздеваться, когда в доме не было мужа. Говорят, что они оба были приговорены к смерти»[24].