Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930–1940-е годы

Судя по стенограмме (в тридцатые годы совещания обычно проводились с участием стенографисток), особенно возмущали педагогов антисоветские высказывания отдельных учеников и факты проникновения чуждых элементов в органы детского самоуправления. Выступавшего на одном из совещаний учителя школы № 26, что на Большой Якиманке, возмутило то, что в период выборной кампании один из учеников расшифровал ВКП(б) как «великое крепостное право большевиков», а другого учителя – то, что какой-то мерзавец обозвал лучшего ученика-ударника его школы «сталинским отродьем».

Возмущались выступавшие и тем, что в групповой совет пролез сын лишенца-дьякона, а в учкомы – сыновья белогвардейца и трактирщика.

Видно, дети были недостаточно тверды в своих политических убеждениях, а может быть, им было просто не до этого. Одна из выступавших на совещании говорила о своих учениках следующее: «Ребята второй смены очень любят танцевать. До того любят, что после уроков остаются и танцуют». Стоит ли после этого удивляться тому, что в органах детского самоуправления оказываются дети классовых врагов!

Встречались, правда, и учителя, далекие от политики. В памятном 1937 году с учительницей русского языка Фаней Моисеевной Розиноер-Ландо из-за этого произошла такая нехорошая история. Как-то она передала своему ученику Дунаеву хрестоматию по литературе. Называлась хрестоматия «Красный сказ». Мальчик должен был выучить помещенное в ней стихотворение. Но оказалось, что в книге, помимо стихов и прозы, находились портреты злейших врагов народа: Троцкого, Зиновьева, Каменева и др. Родители ученика то ли от возмущения, то ли от страха (могли подумать, что это провокация) побежали с учебником «куда следует». Когда о случившемся узнал директор школы, он сразу объявил Розиноер-Ландо строгий выговор с предупреждением, а когда дело дошло до отдела народного образования, то Фаня Моисеевна, уже как Ландо-Розиноер, с работы была уволена. В квартире у нее был произведен обыск, а сама она два дня просидела в районном отделе НКВД. Потом ее все-таки выпустили.

Вообще с книгами, учебниками в то время надо было быть очень внимательным, чтобы не влипнуть в какую-нибудь историю. Власти, как могли, помогали гражданам избегать неприятности. Учебники, несмотря на их нехватку, изымались. В 1934 году, например, были изъяты «Методика русского языка» Бархина и Истриной «с контрреволюционными отрывками» и книга Селищева «Язык революционной эпохи» с портретами Троцкого, Зиновьева и Каменева. Интересно, что автор последней указывал на склонность коммунистических деятелей к крепким словцам и выражениям. Склонность эта получила у их противников название «заезжательства». («Во куда, черт, заехал!» – вырывалось, наверное, у слушателей после соленого словца, оброненного большим начальником.)

Свобода слова в тридцатые годы стала вводиться «в рамочки», а распространенные раньше открытые уроки учителей-новаторов – выходить из моды. В 1937 году директор одной из московских школ по этому поводу даже издал приказ, в котором говорилось следующее: «На основании распоряжения зам. наркома просвещения т. Волина от 7 февраля 1937 года предлагаю прекратить по школе практику открытых уроков. Оставить в практике школы открытые уроки учителей – мастеров учебного дела каждый раз с особого разрешения отдела народного образования».

Школа, как баржа с арестантами, все дальше и дальше отходила от берегов свободы и экспериментов послереволюционных лет.

Были упразднены должности освобожденных классных руководителей, в первом и втором классах снова, как при «старом режиме», введено чистописание (бывшая каллиграфия), появились «прописи» – тетради, в которых типографским способом были запечатлены идеально написанные значки и буквы, а проведенные в них жирные и волосяные линии стали предметом изучения и подражания. Обязательным орудием труда первоклассника стало перо № 86. Перо «лягушка» поощрялось меньше, а перо «солдатик» кое-где было запрещено вовсе за неспособность проводить волосяные линии. В школах вообще повысились требования к грамотности и к соблюдению порядка в русском языке. Критиковалось, например, слово «проработать». Почему не «изучить»? Критиковались всевозможные сокращения, такие, как «Цедэход» – Центральный дом художественного воспитания детей, «ДТС» – детская техническая станция, «ЮАС» – юный авиастроитель, «Госцентюз» – Государственный центральный театр юного зрителя, «Охматмлад» – охрана материнства и младенчества. Волей-неволей эта критика совпала с мнением упомянутого специалиста по русскому языку Селищева, который еще в 1934 году увязывал сокращения в русском языке с речью революционеров. Он писал по этому поводу следующее: «… обстоятельство, благоприятствовавшее возникновению таких образований (сокращений. – Г. А.), находилось в связи с тем, что многие революционные деятели Польши и Юго-Западного края происходили из еврейской среды, а в еврейской среде издавна употребляются названия, образованные начальными буквами слов».

Цензура государственная дала толчок развитию самоцензуры.