Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930–1940-е годы

В одной из школ директор, испугавшись, издал такой приказ: «Обязать всех преподавателей, классных руководителей и пионервожатых представлять мне на проверку все выпускаемые фотомонтажи, бюллетени, стенгазеты и другое оформление, и только после моей проверки могут быть выставлены эти оформления».

В другой школе в феврале 1941 года открылся радиоузел. Так директор запретил заходить в него без своего письменного разрешения или разрешения завуча. Они, то есть завуч и директор, лично проверяли все тексты, которые читались в микрофон, только с их разрешения включался радиоузел.

Директора можно понять: мало ли что могли ляпнуть ученики на всю школу, а отвечать пришлось бы ему.

На его глазах к тому времени прошла не одна кампания по борьбе с вредителями и уклонистами, и он знал, чем может обернуться его халатность в этом вопросе. В его памяти, наверное, еще были живы воспоминания о разгроме педологии. Произошел этот разгром в 1936 году. Сторонники «лженауки» появились у нас еще в двадцатые годы. В 1931-м их стараниями в Москве была создана Центральная педологическая лаборатория. Появились педологи и в школах. В середине тридцатых их уже насчитывалось четыреста голов, мужских и женских. Педологи осуждали укачивание младенцев и называли игрушки «игрушечным материалом».

Откуда они взялись? Разумеется, с Запада. В основе их метода лежало комплексное изучение ученика, его физиологии и психологии. Разделив детей по внешнему облику на туберкулезный и нетуберкулезный типы, они по системе, разработанной во Франции чуть ли не сто лет назад, взвешивали и измеряли учеников, задавали им вопросы, а затем классифицировали. Согласно их классификации дети делились на «трудновоспитуемых», «умственно отсталых», «олигофренов», «имбецилов», «дебилов», «социально запущенных», «педагогически запущенных» и пр. В результате проделанной ими работы оказалось, что большинство наших детей дебилы, место которым в школах для умственно отсталых. По мнению педологов, полноценные дети составляли в Москве только 25–30 процентов от общего количества. Учителя в душе с этим соглашались, но в то же время их возмущало, что педологи задавали детям такие вопросы, на которые они сами не всегда могли ответить. Спрашивали, например: «Почему солнышко не падает на Землю?» или «Где находится твоя мысль?» Одна девочка на этот вопрос ответила: «В животе. Когда там сосет, думаю, хорошо бы чего-нибудь скушать».

Наверное, у французских детей к таким вопросам было другое отношение. Возможно, родители их, зная ответы, делились с ними своими познаниями еще до их поступления в школу. У нас же на эти вопросы не могли ответить не только дети, но и родители. У них был несколько другой уровень интересов и образования, да и сама жизнь была другая. Круг их интересов, к сожалению, во многом ограничивался поиском хлеба насущного. Так что умственная отсталость у наших детей носила скорее социальный, чем физиологический характер.