Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930–1940-е годы

А в июле деятельность «вредителей» была окончательно пресечена Постановлением ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпроса». Центральная педологическая лаборатория была закрыта, должности педологов в школах упразднены. Педологам предложили устроиться на педагогическую работу. Было решено изъять из всех библиотек книги и учебники по педологии и раскритиковать их в печати. Вскоре в газете «За коммунистическую педагогику» появилась статья Арона Борисовича Залкинда (одного из главных наших педологов) под названием «Мои ошибки». Залкинд каялся в грехах и клялся в верности советской власти. Но свою статью в газете Арону Борисовичу увидеть не пришлось. Он умер от переживаний, успев только сдать ее в набор. Было ему тогда сорок восемь лет. На обратной стороне газетного листа с его статьей был опубликован некролог. В нем говорилось: «Ушел от нас хороший коммунист, крупный специалист-психоневролог, чуткий прекрасный товарищ». Это были последние хорошие слова об Ароне Борисовиче, сказанные в советской прессе. Педологов, и его в том числе, еще долго ругали со всем пылом и страстью, присущими времени, полному веры в светлое будущее. Залкинду припомнили его идеи об удалении на свалку истории новогодней елки и детской сказки ради воспитания детей в атеистическом духе и о необходимости вовлечения в «революционную практику» детей ясельного возраста. (Это была не шутка.) Дети, входящие в старшие, горшечные группы, в трудах Арона Борисовича и его единомышленников, в отличие от младших – грудных и ползунковых, рассматривались как объект коммунистического воспитания.

Что поделаешь? Арон Борисович относился к той редкой породе людей, которая обгоняет время настолько, что постоянно оказывается у него в хвосте. Введенные горячими головами Арона Борисовича и его единомышленников новшества вскоре устаревали и вставали в один ряд с другими «пережитками прошлого». Но это, конечно, ни в коей мере не должно вызывать сомнений в искренности А. Б. Залкинда и наличии у него добрейших и прекраснейших побуждений.

Что бы ни говорили, но выбраковка детей, за которую так ругали педологов, в стране все-таки существовала. Самые выбракованные находились в тюрьмах и лагерях. С 1935 года ими стали заниматься карательные органы. Уголовная ответственность за кражи, хулиганство, грабежи и разбои, сопровождаемые насилием, а также за убийство наступала теперь с двенадцати лет. Прокурор СССР Вышинский как-то сказал: «Преступно тратить слова попусту там, где надо употребить власть», заострив, таким образом, мораль известной басни Крылова «Кот и повар». Помните: «А я бы повару иному велел на стенке зарубить: чтоб там речей не тратить по-пустому, где можно власть употребить». «Генеральный повар» нашей страны последовал этому совету.

Для менее выбракованных детей, которые просто не хотели учиться, были созданы школы с особым режимом. В эти школы направлялись мелкие правонарушители, дети, исключенные из обычных, массовых школ, и дети, «имеющие антиобщественные поступки». На совещании работников Мосгороно в 1937 году один из работников такой школы говорил: «Контингент ребят у нас особенный. Это не просто дезорганизаторы, которые хулиганят. Это, за исключением трех человек, квалифицированные карманные воры, имеющие пять, шесть, десять приводов… Они через забор, через ворота, под воротами выбираются на улицу… На глазах трудовика могут разбить стекла в мастерской и вылезти на улицу через большую форточку… Прием, который ребята устраивали приходящим работникам, – свист, мат и т. д. Многие не переносили всего этого и оставляли школу».

Школа эта находилась в доме 12 по улице, называемой Щипок. Название улицы, как нарочно, соответствовало воровской квалификации многих ее учеников, воров-карманников, или «щипачей».

Подобные школы открылись перед войной в доме 35 по Арбату, в доме 6 по 6-му проезду Марьиной Рощи, в доме 12 по Каляевской (ныне Долгоруковской) улице и др.

Помимо школ с особым режимом существовали «школы переростков». В них учились оболтусы, упорно не желающие переходить в следующий класс. Переростками пугали воспитанных детей, их боялись те, кто жил рядом с их школами, а также домашние животные.

Побаивалось местное население и «ремесленников» – учеников ремесленных училищ, сменивших в сороковом году существовавшие до этого школы фабрично-заводского ученичества (ФЗУ). В ремесленные училища («ремеслухи», как их еще называли) шли обычно не очень прилежные ученики, а также те, кого не могли содержать родители. Ремесленники носили черную форму и ремень с пряжкой, на которой были выбиты буквы «РУ».

Существовали в Москве и национальные школы. В 1937 году в Москве было три татарские школы, одна латышская и одна еврейская.