Повседневная жизнь охотников на мамонтов

...Ата! С того самого момента, когда Нагу ощутил, как прикосновение, ее взгляд, увидел ее мягкие губы, дрогнувшие в неуверенной улыбке, все переменилось. Да, вот так, сразу, изменился и мир вокруг, и он сам! Уже тогда, за первой трапезой под кровом колдуна детей Волка, он понял вдруг, что не глазами замечает даже, — чувствует каждое ее движение, — помимо своей воли, помимо желания! И что это очень, очень важно. Самое важное! И что так оно и будет впредь: он, Нагу, и отвернувшись, будет видеть эту незнакомую девочку.

Понимал ли Нагу тогда, что с ним происходит? Не очень. Он знал твердо: такое недостойно мужчины; недостойно будущего сына Тигролъва! Сын Тигрольва, бесстрашный охотник на самых могучих зверей, не может унижать себя перед женщинами; никогда и ни за что на свете! Мужчина должен кормить тех, кто рожает ему сыновей, должен о них заботиться. И наказывать, если нужно: он — сильный, он— главный! Так учил его отец; так учила его сама жизнь в родном стойбище. И что же теперь, — все это насмарку?!

Получалось: он, будущий охотник великого Рода, оказался слабее какой-то девчонки! И самое страшное: ему это приятно! И самое досадное: она словно и не замечает того, что с ним творится! Первое время порой просто хотелось дать ей хорошего тумака! Да нельзя; здесь это не принято; он быстро понял. И еще понял потом: хорошо, что нельзя! Ведь по-настоящему-то ему защищать ее хотелось, а вовсе не обижать. Защищать от кого угодно: от хищников (даже от своего брата-тигролъва), от лесного пожара, от чужаков, жаждущих крови... Да что там вспоминать? Дурачок он был, сущий дурачок...

Ата, тихая, ласковая Ата, — казалось, она и вправду ничего не замечает. С ним— как с Армером, как со всеми. Лишнего слова не скажет; только по делу: «Нагу, не поможешь мне лошадиную лопатку разделать?» Или: «Ой, у тебя на рубахе дыра! Можно, я зашью?» А посмотрит, — словно по щеке погладит, так, что он только глаза опустит и покраснеет...

Вот уж чему действительно пришлось учиться,— говорить с Атой, и не краснеть! Первое время язык не поворачивался, чужим становился, и звуки какие-то странные издавал: то хриплые, то писклявые. С Армером больше говорил,— для Аты. Потом ничего, привык понемногу. Когда стал понимать: не смеются, и смеяться не будут.