Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII

Словом, Малерба не пришлось долго упрашивать: пригласили его в дом мадам д'Оши, он не стал долго медлить и явился. И едва попал туда, едва увидел хозяйку, – тут же объявил о своей пылкой к ней любви. И прекрасная дама пришла восторг от мысли, что отныне обретет бессмертие, будучи увековеченной в творениях короля поэтов. Вскоре действительно она стала получать письма, в которых воспламененный любовью Малерб воспевал притягательную силу божественной «Калисты» и жаловался, что ему достаются лишь знаки пренебрежения от этой жестокой. Стихи почти в точности повторяли письма:

«Мир не создал ничего прекраснее прекрасной Калисты:Этому шедевру природа отдала все свои усилия,И наш век был бы неблагодарным, если бы, видя такое сокровище,Не воздвиг бы в его честь памятный знак на все грядущие века».

Однако Калиста остерегалась одаривать пламенного старикашку иными знаками внимания, чем улыбки, комплименты, любезности в ответных письмах. Изощренная кокетка, она при помощи таких «искусственных средств» умело распаляла к своей выгоде воображение поэта, провоцировала его на создание новых и новых стихов, которые немедленно распространяла в обществе, повышая столь своеобразным способом свой престиж. В то же время и с теми же целями, стараясь вызывать ревность престарелого влюбленного, она окружала себя молодыми его коадъютерами – коллегами, которых он воспринимал как соперников. Вокруг воспетой им Калисты собирались Энфренвиль, Ленжанд, Мальвиль, Летуаль да и другие, которые, со своей стороны, все множили и множили стихотворные воспевания хозяйки дома и появлялись в ее алькове всегда большой компанией – правда, чтобы прочесть свои новые произведения.

Втиснутый против воли в толпу поклонников и презирающий большую часть этих торговцев рифмами, Малерб грыз удила. Однако он был не из тех мужчин, которые могут ждать до бесконечности весьма проблематичного вознаграждения за свой пыл. Однажды он мимоходом сказал некоему юнцу, которого наставлял в любовной стратегии: «Следует избегать положения, при котором можешь оказаться во власти каких бы ты ни было самодовольных персон, только и желающих, что понасмешничать за наш счет… Если какая-то из них от меня отстает, я придерживаю бег и оборачиваюсь, а то и направляюсь к ней. Если она ждет меня – ну и отлично! Если отступает, делаю вслед за ней шагов пять-шесть, а порой и десять-двенадцать – в зависимости от того, чего она заслуживает. Но если она продолжает убегать, каковы бы ни были ее достоинства, я позволяю ей исчезнуть, и в то же мгновение досада занимает в моем сердце то место, что прежде принадлежало любви, и все, что я совсем недавно находил в этой особе самым привлекательным и достойным воспевания, начинает казаться достойным, наоборот, порицания и хулы».

Предупреждал ли он таким образом беспечную Калисту о ничтожности своего стремления преследовать ускользающих от него беглянок? Можно подумать, что так, потому как красавица, опасаясь потерять наиболее предпочитаемого ею самой из всех окружавших ее курителей фимиама, заставила трезвонить в его честь все колокола Киферы[133]. Вполне удовлетворенный любовник, пыл страстей которого с возрастом стал заметно угасать, Малерб в это самое время начал делаться любовником крайне недоверчивым и обидчивым. Он постоянно подозревал молодую женщину в изменах и предательствах. Однажды, вбив себе в голову, будто она предпочла ему другого поэта, Малерб неожиданно ворвался в спальню мадам д'Оши. Она лежала в постели… совсем одна. Не обратив на это ни малейшего внимания, взбесившийся ревнивец принялся осыпать возлюбленную упреками, затем приблизился к ней, одной рукой сжал ее руки, а другой, свободной, стал хлестать «неверную» по щекам, объявив, что не прекратит этого занятия, пока та «не запросит помощи». Калиста не преминула это сделать. Прибежали слуги. Только тогда Малерб отпустил свою жертву, несколько успокоился, уселся рядом с кроватью и абсолютно спокойно – «так, словно ничего не произошло» – склонился к ушку подруги, нашептывая ей всякую ерунду. Затем смиренно попросил прощения. Госпожа д'Оши не рискнула покарать наглеца, изгнав его из дома. А как было решиться? Чего стоила бы ее слава, лишись она поклонения и сотрудничества вспыльчивого поэта!